Сделка

Я представляю себе, как буро-серый деревенский столб
с буро-черной опорой на грязно-буром шоссе,
по которому несутся, вздымая волны грязи,
стада окончательно черных машин,
оверлеится на кольца Сатурна,
вечно работающие и бесшумные,
профильтрованные через искусственную атмосферу
ранних 2400-х,
такую тонкую синюю пленочку над скучным пейзажем типового микрорайона,
где ты вырос, получил паспорт, купил права, набил тату, что еще—
Они растянуты через весь небосвод
в общем-то небольшого холодного спутника
в прошлом военной базы Энцеладус ну пусть шестьдесят шесть
а ныне популярного направления для молодых семей
с развитой инфраструктурой и выгодным расположением
близость к Марсу судите сами всего один световой час
шаттл от метро
есть школа садик спортивные клубы
вот качалка кивает он
Зай смотри какой сегодня красивый Сэйтурн
как он сатурирует наш и без того счастливый день
в этом прекрасном безоблачном будущем
я не могу
извините, вы не могли бы нас сфоткать,
обращается она к висящему в воздухе риелтору
вот тут только чтобы без столба
Он смотрит на нее спокойными глазами среднего искусственного интеллекта,
параллельно заключая сделку в недалеком будущем в другой экосистеме
с совершенно другими базовыми аминокислотами
Разумеется давайте телефон
Из открытой форточки вырывается клякса недоеденного супа
незастегнутый ребенок вырывается из курящегося подъезда в сугроб
Маша стой шарф кричит чуть приплюснутая гравитацией мать
Нелегальные иммигранты с неподдельной радостью играют в античные снежки
От контрастно черной водосточной трубы отрывается капля буро-грязной жидкости
На время своего полета включившая в себя весь окружающий мир
Замороженный на ближайшие 14 месяцев
Апрель заходится кашлем нервный юноша в однушке на седьмом этаже
С крыш капель
Обводит взглядом потрепанный постер Земли на стене
Ставит случайную точку на карте
Клянусь однажды я прилечу туда

Карты

Яндекс.Карты намного живее карт Гугл — когда ты серфишь по московским панорамам в приступе тоски по неопределенной родине, которая то ли в кирпичной кладке, то ли в рисунке обоев, то видишь не только многоэтажные молчаливые пейзажи и запруженные дороги, но также и не размытые, не замазанные, без всякой там прайвеси сосредоточенно-угрюмые, тонкие, ранимые и слегка завистливые — как будто знающие, что ты будешь на них смотреть из своих мягких субтропиков — открытые лица соотечественников. Они идут из магазина, в универ, из кино, в метро, на тренировку, на мастер-класс, со свидания, едут к друзьям на другой конец города, толстеют и сушатся, стареют и прихорашиваются, проходят разные стадии своего биполярного расстройства по мере того, как ты жмешь кнопочки «Вперед» и «Назад» в своей виртуальной кабине машины времени.

В окнах знакомого до боли Ленинского проспекта то тут, то там появляются траспаранты «ПРОДАЮ», меняются занавески, обновляются рамы, возникают новые силуэты и новые фикусы на подоконниках. Она всплескивает руками и кричит: «Уии, своя квартирка!» Он сдержанно улыбается из дальнего угла, которого тебе, конечно, уже не видно. Риелтор и бывший хозяин у вешалки в прихожей жмут руки, подмахивают последние бумажки, передают ключи, он делится ненужными сведениями о ящичке, который не закрывается, и лифте, в котором надо нажать и держать, второй он все так же сдержанно выслушивает и ставит официальные закорючки, без единой эмоции впрягаясь в тридцатилетнюю ипотеку, риелтор поздравляет всех с успешной сделкой, они расходятся, ты двигаешь курсор, и вот—

Вот Тихий океан, вот кривошеий полуостров с густой сетью улочек и улиц, рельсы легкого метро, вылезающие из зева подземки, вот перекресток, где из поезда высыпаются пассажиры, они все соседи, у них у всех есть свое, пусть и тесненькое, место в этом одноэтажном пейзаже, и если слегка увеличить масштаб, если разогнать мышкой тонкие перьевые облака и максимально приблизить зеленые складки местности, если приземлиться на размеченный для твоего удобства англоязычный асфальт, то — при определенном старании и везении — можно заглянуть в одно из квадратных окон с одинаковыми рамами и стандартными занавесками, покрутить колесико, пока не упрешься стекло, и, если снова повезет, и шторы не будут задернуты, то ты сможешь увидеть — слегка размытого и порядком обросшего, немного похудевшего и такого же ссутуленного, сидящего за своим московским несовместимым с местной электросетью лаптопом, с чашкой чая и десятью открытыми вкладками, очень знакомого, невероятно похожего, а может быть, и в самом деле—

Москва

Кривоколенный пер., туманный тупичок, электроплита в виду газового гиганта, бежевая занавеска, неподвижно висящая на высоком окне и процеживающая свет необитаемых лун. Продолжай идти по ул. Мясницкой, минуя запечатанные кофейни и зашторенные криокамеры со спящими студентами ВШЭ — они проснутся, когда мы прилетим, а пока переведены в режим энергосбережения, в ночное отделение постпостдокторантуры с возможностью совмещать сон и учебу на протяжении ближайших двадцати девяти тысяч земных лет.
 
Проходи, не задерживайся, не стой у ограждения, иди дальше, к Лубянской площади, к зданию ФСБ, зачехленному от губительного воздействия космической радиации, мимо Соловецкого камня, облепленного полимерной пеной и колониями лишайников. В Детском мире горят два окна — это помещение охраны, где забытый лаптоп продолжает качать торренты за последние два тысячелетия, крутя бесконечный скринсейвер. На видимом кусочке Кремля теплится звезда, метро закупорено, вместо облаков — пустота.
 
Ты совершаешь свой обход, юный капитан космической шлюпки Москва-869, летящей через поколения к месту высчитанного еще советскими богами назначения, сладко ворочающейся и грозно посапывающей и вязко покапывающей и мило посасывающей и слабо постанывающей в гиперсне.
 
Шлепай себе по обледенелому тротуару, и говори спасибо, что ты вообще живой, говори спасибо мистеру Путину, что он наделил тебя такой работой — не каждый парень с ростом чуть выше среднего и проблемной кожей получает в свое распоряжение целый блуждающий в вакууме спейсшип, груженый перспективными комсомольцами и комсомолками. Иди по своему маршруту, следи за жизненными показателями и не задавай глупых вопросов. Да, ты такой один. Нет, никто на тебя не смотрит. Даже если тебе кажется, что кто-то там стоит в окне, скорее всего, это оптический обман — это просто бумажка, лабораторная снежинка, приклеенная на Рождество две тысячи шестнадцатого.
 
Когда мы прилетим, говоришь ты, склонившись над мутноватым стеклом, искажающим ее спокойное лицо, я сделаю тебя своей женой. Когда ты проснешься, продолжаешь ты, все будет точно так же, как в тот день, когда ты заснула — может быть, с парой почти незаметных, почти несущественных различий. Например, в тот момент, когда я спрошу тебя, свободна ли ты в это воскресенье, ты задумаешься и вместо «Вообще-то, у меня есть парень» скажешь: «Да, конечно!» И те двадцать пять станций, которые ты тряслась в пригородной электричке, неумолимо теряя свое зарождающееся чувство, превратятся в двести метров пешком до соседнего подъезда, а те пятнадцать минут, которые я репетировал свою пылкую речь, превратятся в единственно верное движение уголка губ, не требующее словесной интерпретации. И еще — когда мы будем стоять на берегу размороженной и снова весело текущей Москвы-реки, в которой будут отражаться выросшие до двадцати километров в высоту органические небоскребы «Алых парусов», ты посмотришь на двойной закат и, вместо того, чтобы хлюпнуть носом и пробормотать: «Ну все, пошли», по-голливудски запрокинешь голову для поцелуя и прошепчешь: «Я согласна». Но это все будет через — ты смотришь на табло на фасаде здания Лубянки — двадцать девять тысяч восемьсот девяносто девять лет, одиннадцать месяцев и один день. А пока спи, трогаешь рукой ее непроницаемый кокон, задвигаешь ее цельнометаллический саркофаг, поворачиваешь тяжелый затвор, опускаешь платформу на дно биологического хранилища, где спят все ее и твои бывшие. Когда мы прилетим, повторяешь ты, и устремляешься дальше, по размеченной квадратами плоскости, покидая пределы Москвы и постепенно становясь точкой на плоском техногенном горизонте, за которым тебя ждет много монотонной работы.

Космос

Я люблю космос за то, что он всегда работает. Не в том смысле, что написал про него и получил тысячу лайков, а в прямом — как большая трансформаторная подстанция. Ты можешь вытянуться на своей широкой постели, выключить свет, вытащить наушники и опустить механические рольставни, закрыть глаза и медитативной техникой заглушить остаточный уличный шум. Но космос всегда будет снаружи, вокруг тебя, твоих важных рукопожатий, органических бананов и медленно остывающей тачки на нулевом этаже.

Я иногда думаю о том, как звезды, постоянно двигаясь на огромных скоростях, умудряются оставаться в одних и тех же созвездиях, пока мы тут изобретаем колеса, колесницы, двухколесные велосипеды и умные поезда на воздушной подушке. Бежишь так, роняя соплю на растресканный южный асфальт, с утреннего воркаута, сбивчиво втягивая и выдыхая нелегкий атмосферный воздух, которым за тебя научились дышать маленькие безмозглые точки два с половиной миллиарда лет назад, который за тебя смешали зеленые деревья и подогрели обильные солнечные лучи — так что тебе осталось только втянуть, усвоить и шумно высморкаться (перед этим воровато обернувшись, чтобы убедиться, что вокруг нет свидетелей) — семенишь псевдоспортивной трусцой и вдруг вспоминаешь, что где-то очень далеко у тебя за спиной в прозрачной пустоте висит, кипит, никуда не уходит безразличный и аполитичный водород.

Переходишь на шаг за два квартала до своего гетто и начинаешь ползти вверх по щербатому холму, отталкивая предыдущую плитку и наступая на следующую, сгибаешь к себе растущий из-за горизонта твой милый дом с его асимметричной калиткой и высоким закопченным потолком, крутишь что есть силы свою планетку, обернутую в тропические циклоны и транссибирские рельсы и затерянную в рукаве беззвучной темной матери.

Длинные нитчатые водоросли тянутся к поверхности чужой воды, великие вожди с лицами, чуть-чуть непохожими на человеческие, совершают исторические переходы через снежные шапки, вполне сошедшие бы за вершины Альп, высшее общество восторгается изобретению, чем-то напоминающему паровой двигатель, падают листья, сжимаются легкие, растут кристаллы, пока ты давишь на дверную ручку.

Солнце выкатывается из-за фабричной трубы, ты теряешься в подъезде, омываемом автотрафиком, телефонными проводами и сезонными маршрутами птичьих колоний, которые бесстрашно пересекают американский туман между турецкими и британскими авиалиниями. Большие огненные шары продолжают бешено вращаться и и ускоряться, сталкиваться и сливаться, взрываться и выгорать, умирать и коллапсировать, превращаясь в черные дыры, не прекращая светить бесчисленному множеству молодых художников, поздней ночью торчащих над жилым ландшафтом и задающих свои вечные вопросы.

It’s different here

It’s different here. I mean, obviously it is — couldn’t be otherwise, right? The sky looks different — probably, the first thing you’ll ever notice. It gets a little green in the morning, giving you these precious moments when you can take gazillions of pictures to fiddle with later during the day pretending you still have access to your Instagram feed on your dying iPhone.
 
Unable to publish post, what the hell? It says: “No internet connection”, honey, how is that we do not have internet? Do you have the same issue with wifi? Seems like it keeps happening every morning. Or is it just me?
 
No, it’s just you. Just your two legs, two eyes, two quivering nostrils pulling in thick alien air as you leap through the wetlands under the heavy fog singing “All My Loving” and becoming excited about the fact that it still sounds the same as it did in your tiny L-shaped room back home.
 
Every time I sit on a cold wet stone on the edge of the silent rainforest that extends beyond my sight on this endless plateau, I entertain myself with the thought that I’m actually not even supposed to be here. Like, literally, it was a mistake, an accidental misplacement of matter, a natural phenomenon that resulted in me ending up here. I should’ve been watching cable TV in the early 90s and stuffing my face with sweets while my parents were out and about. I should’ve been marching shoulder to shoulder with my liberal friends during street protests in early 2010s Moscow and going into endless rants with random people on Facebook while political experts where skeptically shaking their heads. Instead of slouching on this cold piece of an ancient rock whose age I can’t even fathom because of the conceptual differences in measurement systems, I should’ve been sitting through the latest Marvel movie with my new girlfriend, reassuring myself with the thought of the following sex reward, at the same time meticulously trying to figure out whether it’s actually worth it.
 
I should’ve gone out more often. I should’ve been dancing in the middle of a big crowd, not in a stuffy single room. I shouldn’t have been the only person left in the building when something as rare as medium-scale wormhole emerged in San Francisco downtown and irreversibly took me out of the evolutionary process to put me in the other one, significantly ahead of time.

Multiverse

My way from home to the office lies through the dense city outskirts, littered with food packaging, crushed tin cans and cardboard bits scattered across the dark asphalt. I move past yet naked spring trees, rigid factory buildings towering on the horizon, pulpy green hills, someone’s deep wrinkles and soft hairs waving in the air. Right here in my hard seat, slightly bent over my phone, I’m being carried an insignificant distance on the surface of this old planet as misshaped moons keep hovering over the empty Martian seas.

Everyone is static. There is no movement in the corner of the driver’s eye. She stands in her cabin, in front of her wheel, her glance strictly parallel to the shiny lightrail, lips slightly open in attempt to phrase the unphrasable. There is no next stop, this route is not going to end, this highly improbable quantum state is going to last forever in the the vast backyard of the filthy multiverse.

Надежда

Сложно придумать более подходящее время для осмысления новых «Звездных войн», чем возвращение домой из татуинского кинотеатришка, где тебе и двум рептилоидам на задних рядах только что прокрутили очередной эпизод. В рукаве песчаной бури, в складках местности на забытой богом планете, сейчас-сейчас, в близкой-близкой галактике, ты запрыгиваешь в шаттл, выскользнув маленькой зеленой фигуркой из гигантского имперского ТЦ у транспортной развязки, прикладываешь свою карточку к побитому турникету и плюхаешься на жесткое сиденье у окна. Темень, снежный дождь, спящие дома и нечеткие очертания далеких районов нанизываются на твой обратный маршрут, неиссякаемые — даже ночью — легковушки и фуры в область и из области размазываются бесконечными синими лучами, когда вагоновожатая с выбившейся из-под берета прядкой одним из щупалец лениво подносит к пупырчатому рту микрофон и объявляет: «Внимание, приготовьтесь к прыжку в гиперпространство», а другим тянет на себя линялый красный рычаг.
 
В левом нижнем углу неприветливого пейзажа еле заметно светится бегущая строка «Останкино 17, военная база повстанцев». За грядой мрачных скал, посреди заметенного снегом плато торчат шпили аскетичной человеческой постройки: даже в этом суровом климате, где вечный град сечет щеки и порывы ветра сбивают с ног, мы сумели создать приемлемые условия для жизни. Соседние жилые модули соединены друг с другом герметичными переходами, чтобы свести к минимуму контакты с ядовитой атмосферой этой планеты, остановки оборудованы дыхательными масками, чтобы пассажиры не теряли сознание, ожидая транспорт, на крупных улицах через каждые двадцать метров установлены яркие витрины с изображениями красивых, веселых молодых людей, которые вызывают короткое ощущение внутреннего тепла, а также помогают не сбиться с маршрута, когда ты тащишься сквозь метель к метро.
 
Я знаю, что сейчас этот мир далек от совершенства, очень cуров и агрессивен, но я надеюсь — в конце концов, все сопротивление строится на надежде — что, когда завершится терраформирование, мы (ну, или, может быть, наши потомки) будем жить на чистой, зеленой и гостеприимной планете. В ее фешенебельном историческом центре, где можно засыпать с открытым балконом, где солнечный луч каждое утро прорезает одну и ту же щербатую щель между домами и попадает тебе точно в правый глаз, потому что ты спишь на левом боку, лицом к окну, спиной ко мне, где «шесть ноль ноль» — это не имя мглы и высшей степени безнадеги, но имя розового безоблачного рассвета с сатурнианскими кольцами, простертыми через весь небосклон; где бородатый бариста прямо на улице сосредоточенно варит медовый раф, олицетворяя одновременно растущий малый бизнес, здоровый образ жизни и все основные тренды летней мужской моды; где жизнь давно распространилась за пределы железных стен, Земель, Лун, Марсов и Венер, переросла рейтузы часовых поясов UTC+3 и UTC-8, разогналась до релятивистских скоростей, просеялась через воронки времени и пространства, осела на разнообразных небесных телах и по-всякому там взошла.
 
Как любой повстанец, которого еще не сломила Империя, я искренне верю, что это случится, и однажды — years from now — нескладный наследник моего генетического багажа, опустив капюшон и слушая пустоту за окном межзвездного трамвая, пошевелит хоботком / жмыкнет присоской / пошуршит хвостом или еще каким-нибудь отростком, прилепится к стеклу, за которым будет плавать приближающаяся подызносившася Земля, и прошепчет (ну, или как будет называться то действие, в которое окажутся вовлечены его способность к аналитическому мышлению, некое подобие дыхательных мышц, а также что-то вроде голосовых связок) — почти как я, откинувшись на спинку кресла в пустом огромном кинозале, одними губами: «Пизде-е-е-е-ец…»