Тот самый

Сейчас проезжаю в трамвае мимо приземистого контрастно белого — как все тут — здания с неприметной вывеской «Ameritech Computer Services Inc.» Хлопаю глазами, глядя на чумазых детей, играющих в неизвестную мне игру у дороги, на дымящего толстым косяком и щурящегося на октябрьское солнце бездомного под пледом, на его лысую подругу, танцующую наркоманский вуду-танец на другой стороне улице у ворот прямоугольной баптистской церкви, на качающиеся под сильным океаническим ветром пальмы, на их длинные тени на белой-перебелой стене дома-мазанки, на бомжа, на детей, и снова на вывеску. Думаю: неужели это тот самый америтех, над которым потели от волнения папа и его шустрый приятель-умелец, стоя у разобранного системного блока нашего первого компьютера в мрачной комнате, полной дерева, книг и ковров, пока я на кухне смотрел по черно-белому телеку, придерживая ручку настройки, «Семейку Флинстоунов»?
 
Неужели это тот самый «Google», которому я доверял свои подростковые комплексы и сокровенные желания, возвышаясь над перешедшим мне по наследству ноутбуком в морозной подмосковной ночи за квадратным окном, проложенным на зиму поролоном? И тот самый «eBay», над которым так громко и свободно ржали, делясь сигаретами из собственных пачек, мои заматеревшие одноклассники-двоечники, и осторожно, чтобы не спровоцировать неудобные вопросы, хихикал я сам, чистый светловолосый юноша в прозрачном мареве пустого школьного двора?
 
Неужели это тот самый «Yahoo!», где я зарегистрировал наш первый семейный почтовый ящик в праздничной обстановке под занавес XX века, пока мама, папа и сестра за спиной весело болтали поверх «Старых песен о главном», подливая себе шампанского и подкладывая оливье, а снаружи взрывались петарды и ползали по тропинкам в снегу подвыпившие группки гопников, наслаждающиеся последними глотками оффлайнового фана?
 
Тот самый ZyXel, шипение которого я слушал, пока тянулась бесконечная минута между разрывом связи и долгожданным «Соединение восстановлено» — слушал и думал только об одном: «А что если она уже вышла из чата, так и не дождавшись меня?» Нет, серьезно — что, вот в этих вот крохотных избушках, разбросанных по крутым холмам, живут программисты, которые делают так, что мое сердце екает при виде красного кружочка с белой циферкой внутри, когда я бессильно лежу на неубранной постели под уползающими в угол окна снежными тучами? Вот здесь, в этой туманной долине, светящейся сквозь забор баскетбольной площадки в цветном гетто, они изобретают фильтры, которые делают твое вроде бы еще не начавшее стареть, просто какое-то осунувшееся лицо немного более привлекательным и как будто бы слегка чуть-чуть артистично изможденным?
 
А вот здесь вундеркинды в майках-гавайках на вырост пишут искусственно интеллектуальные алгоритмы, которые анализируют твой выбор отчаянных хештегов, твою нервную грамматику и твой авторский стиль в подписях к фоткам, помогая пользователям находить интересный именно для них контент в считанные секунды (гораздо быстрее, чем тебе удается добежать от метро до трамвая, а потом от трамвайной остановки до дома, купить и на ходу съесть вредный полукилометровый саб, артистично разбросать ягодки и скорлупки от арахиса вокруг миски со свежим здоровым рецептом для всех, кто хочет #естьвкусно и при этом #выглядетьбезупречно)? А за этой пыльной и заляпанной прозрачной дверью, втиснутой между китайской и мексиканской закусочными, сидят шесть человек, в равной степени ответственных за твое одиночество, твою мокрую и жесткую подушку, лезущие волосы и неплоский живот, а, самое главное, за тот свайп вправо, которым ты так легко и непринужденно смахнула — буквально — два года своей жизни, шкаф платьев, тонны пиццы и миллионы денег в чугунное ведро, с какого-то жесткого перепоя названное словом «отношения».
 
Да-да, вот тут, в апартменте номер 1135 по пустынной улице проблемного нейборхуда, засыпанной мятыми бутылками, обертками от кингсайз шоколадок, сношенными ботинками и бычками, ютятся одиннадцать интернациональных человек — все с дипломами о высшем образовании, как минимум двумя рабочими языками, большими мечтами и ясными целями, а вот за этой вентиляционной решеткой, втиснутый в узенькую комнату вместе болтливым соседом-вонючкой, живет один — слышишь — один! — чувак, который заходил вчера в твой аккаунт из подозрительного места рядом с Сан-Франциско, Калифорния, используя браузер Chrome на Mac, неужели—
 
Да, да, опускаешь ты назойливый телефон с его параноидальной системой безопасности, да, это был я.
 
Я согласен, повторяешь ты вслух, опершись на раковину и глядя в зеркало на свое порядочно размытое, но вроде бы не сильно изменившееся отражение, в это трудно поверить, но это был я. Тот самый.
Advertisements

Долина

Я смотрю на бесконечную гладкую долину
Обозначенную слабыми движущимися точками
Из-за наложений трамваев и пересечений пальм
Время от времени возникают миражи панельной жилплощади
От чужого воздуха сохнет в глотке
Собираешься заговорить, и непонятно, чем
Будущее, которое висело светлячком в углу
И маячило неясной полоской на границах сна
Тут выглядит осязаемым и пугающе большим
Вечнозеленые гарнизонные ели, обогащаясь синим
Погружаются в пучины несовместимого vocabulary
Где продолжают колебаться и слабо люминесцировать
Как древние водоросли на заре твоего личного докембрия
Облака обнаруживают золотистую черствость
Нежную изюминку в туше белой булки
Несущую все твои уцелевшие чувства
Из одного жестокого мира в другой
Каждый час они тут заходят на посадку
Поэтому жилье несколько дешевле как вы могли заметить
Туча сцеживает утренние осадки
В салоне звучат вязкие аплодисменты
Все возникает из пустого пространства
Конденсируется каплей наблюдателя на стекле
Восходит палевым слайтли дифферент солнцем
Над нечетким горизонтом, только что склеенным
Из сизого низа и оранжевого верха
Тонких штопок пришвартованных сухогрузов
Случайного человеческого фейерверка
И безграничной квантовомеханической грусти
Я смотрю на переливчатую как будто полиэтиленовую поверхность залива
С неподвижной рябью и слоями вымершей биоты невидными отсюда
Касаясь подбородком мокрого турника
Вдыхаю внизу выдыхаю вверху
Как учил горластый тренер Нугзар Дангирович
Зимой девяносто седьмого на секции восточных единоборств «Орленок»
В отвоеванном у крыс подвале дома номер десять
Даже не верится что тогда это был тоже я
Летящий со всхлипом через бедро на пыльные маты
Описывающий дугу под лампой дневного света богатой мухами и штукатуринками
Наматывающий быстрые витки вокруг ровно горящей средней муниципальной звезды
Цепляющийся взглядом за виды из разных окон поездов и маршруток в попытке задержаться
Не буквально в дверях перед отъездом в аэропорт
А фигурально в смысле в потоке времени
Издалека больше похожем на студень
Как эти сухогрузы на горизонте
Как эта долина
Как этот океан
Которому совершенно полиэтиленово
Кто там на него смотрит заканчивая последний на сегодня подход
Считая до одного до пяти на английском, а дальше спохватываясь на родном
В шерстяной шапочке трениках и кедах против всей асфальтовой планеты
Я догоняю свое слегка убежавшее вперед изображение
Как это иногда случается при плохом интернете
И складываюсь с ним в один синхронизированный выдох
Солнце проплавляет себе путь в сгущенной облачности
По мере того как меня несет вокруг него вниз головой вместе со всеми международными лентами новостей
На поверхности бухты появляется различимая рябь
Кто-то выходит на балкон дома в проектах
Сухогруз сильно гудит что впрочем никак не отразится на картинке
Открытка для друзей
Перехожу на бег
Движусь вниз по пустынной улице

World Clock

Иногда я заглядываю во вкладку «World Clock» приложения «Часы» на моем телефоне, и смотрю на московское время. Сейчас, например, 4:29 утра. Я развлекаю себя мыслью о том, как мой прозрачный двойник — такой, типа, иммигрантский плейсхолдер, еще не до конца уступивший свою кубатуру новым лицам в Нерезиновой, — как он живет там своей жизнью, смещенной на десять часов в будущее относительно реального меня. Не все ведь знают, где я нахожусь — взять, например, отчаянных людей, упорно номинирующих меня на премию «Писатель года» на портале «Проза.ру» — в их представлении я, вероятно, эдакий разбросанный ночной фрик, которому ни свет ни заря регулярно взбредает в голову сесть за компьютер и опубликовать новый текст.

2:20: все еще онлайн, сидит на фейсе — видимо, постоянной работы нет, потому что непонятно, как после такого сидения вставать на семичасовую электричку, рассуждает мой френд из Питера, добавившийся три года назад и ни разу с тех пор не заговоривший. Теперь уж точно не заговорит — скорее, удалится сам, опасаясь, как бы я не начал ему писать психованные сообщения, угорев в своем ночном одиночестве.

3:34: запостил новый текст. Понятно теперь, над чем он корпел все это время. Вероятно, это один из тех авторов, которые способны одновременно тонуть в пучине мемов и полировать свои собственные посты. Честно — написано хорошо, но в то же время реально ссыкотно ставить лайк — при всей невинности процесса, это все-таки прямое соприкосновение с человеком, фулл контакт, так сказать, и кто знает, как он это воспримет? А что если он из тех задротов, что отслеживают каждое уведомление и считают каждую циферку в красном кружочке? Что если твой лайк для него — единственный друг в непроглядной бутовской мгле, уплывающей за горизонт холодными рядами галогеновых форточек и переполненных парковок? А ну как он начнет мне писать или, не дай бог, проситься в друзья? Может быть, оставить коммент? А-а-а, так комменты закрыты. Бля, все понятно. Хорошо, что не залайкал. Как чувствовал, что он тронутый!

4:00: был онлайн в Контакте. Был онлайн, но ничего не написал, ничего не выложил, и — что самое стремное — ничего не залайкал и не откомментил. То есть, зашел, повисел немного, поделал какие-то свои шизофренические ритуалы, и разлогинился. Маш, мне одной кажется, что это что-то очень нездоровое, обращается к своей подружке моя бывшая из институтских времен, располагаясь на диване с сигаретой и чашкой-термосом из Старбакса. Хочешь, в холодильнике пицца осталась со вчера, бросает она ей между делом, и продолжает, лениво поворачивая голову и лениво же повышая голос, чтобы подружка услышала через стену: стремно же, скажи? Да, согласна, отвечает та с кухни. Я могу понять, говорит моя бывшая, когда чувак заходит ночью в Контакт, чтобы посмотреть на фотки телочки, с которой он спал, типа, заценить, как она живет, с кем встречается, купила ли тачку, нарожала ли детей, но всегда — всегда, поверь мне, Маш — всегда полчаса таких флешбеков обязательно выливаются в два-три, а чаще все десять-пятнадцать беспомощных, жалких лайков. Я называю их бессознательными «зая вернись»-лайками — потому что, по существу, это его раздутое эго говорит: «Какой ты молодец, старик, что бросил эту шалаву, посмотри, во что она превратилась без тебя!», а его задавленный ид в это же самое время жалобно так, сопливо поскуливает: «За-а-ая, вернись! Прости! Я был неправ!» — наивно считая, что никто этого не заметит. Но я-то, Маш, все вижу — не зря я ходила на летний — да ставь сюда прямо, все равно убираться завтра, поджимает ноги под себя, чтобы освободить место для тарелки — на летний интенсив по психологии отношений, да? Ага, активно жуя, кивает подружка, господи, как вкусно все-таки. Ага, кивает бывшая, хоть и вредно. Вот, а этот чувак после ночи в моем альбоме даже лайков не поставил. Так что, я тебе говорю, у него точно не все дома. Это просто сто процентов. Удалю-ка я его вообще к херам.

4:34: опять новый текст. То есть, прикинь, человек с двух ночи до пяти утра настрочил два поста, написанных, вот честно, в такой манере, что только слепой не увидит запущенных неврозов из раннего детства, и оба о том, как, типа, он разрывается между Москвой и Калифорнией, типа, не может решить, к чему же его сердце лежит, вот эта вся уезжантская дребедень с бесконечными хипстицизами и переключениями раскладки. Это как, ок, ты считаешь, показывает мою хронику на своем телефоне один из моих бывших коллег своей жене, лежащей рядом с ним на мятой субботней постельке теплым осенним утречком, под светлеющим сталинским потолком, за колышущейся икейной занавеской, безжалостно изодранной котом, под голубеющими индустриальными небесами, под разгоняющимися государственными облаками, международными озоновыми дырочками и ничейными кусками ракетной обшивки, медленно вращающимися в жестких солнечных лучах на замусоренной земной орбите.

— Зай, так он вроде в Америку уехал. Может он там живет, так у него и часы тогда, значит, на день спешат. Или отстают. Или нет, как, получается? — она начинает загибать пальцы, пытаясь считать еще пока непонятно какие единицы, но потягивается в зевке и оставляет.

— Да какое в Америку, — хмыкает коллега, закладывая руку за голову. — Посмотри на его юзерпик. По нему же сразу видно все. Ребята с такими лицами никогда никуда не уезжают. Они вечно мыкаются по съемным хрущевкам, ходят по хипстерским кафешкам, просирают деньги и здоровье на свой псевдобогемный стиль жизни, и вечно ноют о том, как им тут тяжело. Еще бы, блин, с таким распорядком дня я вообще удивляюсь, как он до сих пор передвигается.

— Вообще да, ты прав, — скептически скосив уголок рта, соглашается жена, и инстинктивно придвигается к моему коллеге под одеялом, как бы ища защиты от бледного хипстера, разрушающего свою жизнь и, очевидно, угрожающего жизням других людей, которые, вообще-то, пытались его спасти.

— Давай, — кивает она, становясь рядом с ним и кладя руку ему на плечо. — Мы сделали все, что было в наших силах.

— Прости, братан, — бросает мой коллега, отпуская мышь от посеревшей кнопки «Friends».

— Пока, зайчик, — посылает моей фотографии воздушный поцелуй моя бывшая, похорошевшая, постройневшая и сильно продвинувшаяся в русской грамматике за последние пять лет.

— Не обессудь, старина, — жмет на «Unfollow» давний подписчик из Питера, отворачиваясь от монитора, чтобы не видеть сухого уведомления «Вы отписаны от Яна Ващука».

— Сорян, — просто говорит случайный читатель на «Прозе.ру». — Мне моих собственных тараканов хватает.

— You got some change brother? — спрашивает меня отдыхающий в теньке бомж на углу Third и Hudson.

— Sorry, no change, — честно отвечаю я. Хипстеры не носят мелочи в карманах своих супер-скинни джинсов.

— All good, brother, all good, — весело трясет бородой бомж. — Have a good day!

— Word, — отвечаю на приобретенном диалекте цветного гетто, и утопываю вверх по холму к своему дрожащему в горячем воздухе и омываемому бытовым мусором дому.

— Хорошо как, да? — потягивается незнакомый московский хипстер, выходя из позы горы рядом с залитой мягким светом барной стойкой в крохотной студии в переулках Пушки. — А кто это?

— Ян Ващук какой-то, — отвечает с кровати непричесанная чучундра, всегда такая милая по утрам, в ней есть что-то неуловимо американское. — Случайно вот в ленте попался.

— Прикол! Ну-ка покажи фот—

Что лучше?

Что лучше — бирюлевская ночь или сан-францисское новолуние? Перловки комок или арахисового масла черпок? Завтрак бодибилдера на кухне в свете дворовых фонарей, несущих на себе тяжелое зимнее утро, или несладкий кофе в сувенирной чашке, помешиваемый тонкой ложкой, стоя на тонкой ножке, качаясь вместе с дюжиной окружающих твой непростой нейборхуд пальм? Звук прогреваемых моторов или писк экологичного мусоровоза? Фарси или испанский? Трамвай до метро, в котором ты читаешь Достоевского в просветах между локтем Java-тимлида и головой ведущего менеджера по продажам, или мьюни, где ты отмечаешь тонкий языковой стеб Ивлина Во, стараясь в то же время не уделять слишком много внимания городскому сумасшедшему, мечущемуся по вагону, и эффективно игнорируя оглушительный плач мексиканских детей при помощи беруш, а вонь только что вошедшего бомжа — с помощью банального зажимания носа? Цокание каблуков по мрамору станции метро «Библиотека им. Ленина» или лязг изношенных тормозов, натужно останавливающих автобус под сумасшедшим углом — иногда кажется, что все 70 градусов? Светящаяся вывеска «Продукты 24», на которой растет до самого апреля кособокая шапка снега, или выведенные прямо на стене дома шаткие, но аппетитные буквы «1/4 Lb. Burgers» и рядом с ними изображение улыбающегося бургера, выцветшее на калифорнийском солнце с 1989 года? Ожидание под фикусом в паспортном столе или гул машин в прачечной, смешанный с гулом акцентов из разных регистров и разных частей света, смешанных в одно всеобщее галактическое наречие? Ночная очередь в супермаркете, где у всех одна шоколадка или пакетик чипсов, и все выглядят немного безумно счастливыми, или песчаная тропинка к океану, на которой тебе в шесть утра встречается один человек с собакой? Сто пятьдесят вариаций новогодней елки в энергосберегающем окне кухни в виду градирен ТЭЦ-16 или остывающие угли в двадцати двух одинаковых барбекюшницах, уходящих вверх по холму? Запах придорожного павильона «Цветы» на последних километрах Ярославки перед МКАДом или улыбка темнокожей Мадонны в баптистской церкви на берегу залива, где еще сохранился знак «Evacuation Route»? Факел Капотни или силуэты грузовых кораблей? Очередь на почте или очередь на почте? «Как дела» каждые полчаса или двенадцать скобочек подряд? Фридомкарс точка ру или помогаемнашим дот ком? Снег или туман? Шансон или рэп? Да или нет?

Моя мама говорила мне, что, если приехать в чужую страну в сравнительно молодом возрасте и погрузиться в ее культуру с головой, можно довольно быстро стать билингвальным, — но мама не сказала мне, можно ли таким же способом стать бисердечным. Я стою, замерев, черной тростинкой с треплющейся полой моей распахнутой рубашечки, ровно посередине между розовой водой и розово-сиреневым небом, отличающимся от воды только отсутствием кораблей и четкостью молодой луны, стою, застывший вполоборота к дому, зависший в верхней точке моей баллистической траектории, в остановившемся моменте без четко определенной длительности, когда исчезает гравитация, и внезапно взвеваются отросшие за лето волосы, и с ними сонм вопросов, фоток, комментариев латиницей и смешанных эмоджиков. Где-то на расстоянии вытянутого мизинца как будто бы начинает зарождаться прозрачный, похожий скорее на артефакт джейпега, чем на real thing, самый важный ответ на вконец измучивший тебя самый важный вопрос, и, когда ты наконец находишь удачную позицию, чтобы его детально разглядеть, наводишь, типа, резкость и практически ловишь, как бы, perfect shot — в это самое мгновение твоя ракета приходит в движение, в наушниках раздается бодрый голос откуда-то издалека: «Как слышите, “Независимость”? Приготовьтесь к орбитальному маневру!», а затем твой собственный голос, странно уверенный и громкий — как у иностранцев в московском метро, успеваешь ты подумать, — так же бодро отвечает: «Вас понял, Хьюстон, принимаю управление. Запуск двигателей по моей команде: 10… 9…»—

Мувинг

В мувинговую компанию срочно требуются сотрудники. Один хелпер и один драйвер, обязательно с калифорнийским лайсенсом. Территориально Сан Хосе, пишешь ты, без дефиса, повинуясь своим приобретенным рефлексам переселенца, которые превозмогли над врожденным русским литераси. «Превозмогли» же, да? В глазах вечно молодого человека с челочкой отражаются твои строчки, пока он листает ленту крупнейшего сообщества «Помогаем нашим», созданного для поиска работы, обмена информацией и просто приятного общения между бывшими соотечественниками. Давайте держаться вместе! Мы приехали сюда, движимые одним чувством, так почему бы не поддержать один одного на пути к нашей американской мечте)) Всем привет, печатает он, ну вылитый школьник, а на самом деле высокоэрудированный и опытный ведущий программист, я тут новичок. Разрешите представиться (думает, стирает — тупо, плюс напомнило о сборах на военке). Я недавно приехал, пока присматриваюсь, разбираюсь, что к чему. В долгосрочных планах найти работу по специальности и остаться тут жить, найти новых друзей и, как говорится, свить свое гнездышко… (Стирает. Губу-то закатай пока, Вась!) Как говориться— медлит и вспоминает фрагменты переписки из тех давних, как будто уже античных времен, когда вечера были черными и холодными, а время медленным и дешевым — когда она была обезоруживающе безграмотна, а он ослепительно искрометен. Мне нравиться, как ты шутишь, писала она. А мне нравятся твои глаза, отвечал он, осторожно выходя из зоны комфорта.

В долгосрочных планах — найти работу в сфере айти и новых друзей— Типа тех, что были в первых классах начальной школы, да? Когда весь мир шевелится и вращается вокруг тебя, как огромное животное, и вдруг из коловращения парт и гулких бело-зеленых коридоров навстречу тебе выходит вразвалочку блондинистый малый, смотрит на тебя с усмешечкой и такой: «Давай дружить!» И ты такой: «Давай!» И он такой: «Ну все, друзья». И через двадцать пять лет он опять усмехается тебе с фейсбучной картинки, смотрит, не моргая, и чеканит: «Всем либерастам в моей ленте, лелеющим свои влажные мечты свалить из Рашки, настоятельно рекомендую отписаться — можете не переживать, я по вам скучать не буду».

В долгосрочных планах, зачем-то по новой набирает он уже набранный текст — как будто это поможет, как в девятом классе на географии, когда ты стоишь у доски под старой заламинированной картой СССР, которую еще не успели заменить, — чешешь репу и монотонно повторяешь: Ангара впадает… Э-э-э… Впадает в… Вввэ-э-э… Интересно, что тогда у тебя даже не возникало мысли — как это — внутреннего протеста, дескать, а зачем тебе вообще нужна эта информация, все эти нелепые реки Сибири, у которых нет никакой логики, только тупая зубрежка, Ангара впадает в Енисей, Енисей впадает в Dior, Dior впадает в золотую Москву, Москва впадает во Внешний Океан, за которым пустота, Великое Ничто, из которого Эру сотворил Эльфов и Людей в году минус бесконечность, до начала мира as we know it. Баранов, я поставлю два, начинает географичка. Но Елена Юрьевна, включается преддвоечная сирена. Вано, в Волгу, неправильно подсказывает голос я первой парты — тот же самый, который спустя десятилетия будет в твоей голове озвучивать ядовитые политические пассажи.

В долгосрочных планах, реактивно печатают розовые почти подростковые пальцы тридцатилетнего программиста, найти работу и остаться (Cmd + Backspace) устроиться (Cmd + Backspace) задержаться (Select All -> Delete). Ангара-Ангара впадает-впадает, реверберирует память.

Всем привет, я недавно приехал, внезапно начинает диктовать откуда-то из непочатых глубин гештальта белогвардейская душа, залегшая между доминантными генами лагерей и кладбищ, эшелонов и танков, ищу работу, могу выполнять любые задачи — от комплексной разработки веб-сайта для вашей компании с нуля до погрузки / разгрузки (стирает) мувинга. Так, Баранов, все, садись— Зай, закрой глаза, полежи со мной еще пять минуточек. Помнишь то лето, которое мы провели у родителей на даче, как мы играли в волан на залитой солнцем поляне, на — как это? — шашлыке? — в — как это? — гамаке? — в забытом лаунже русского языка, в ста миллионах световых лет отсюда, на несуществующей земле, где пересекаются параллельные прямые, и Ангара впадает в Волгу. Когда ты и я умели задерживать время, так, что оно почти не шло, и ночи были практически бесконечны. И теперь, когда ты отпускаешь кнопку, географичка взревывает: «ДВА!!!», карта в четвертьвековом таймлапсе отшелушивается от школьной стены, бассейн «Чайка» высыхает под палящим солнцем среднерусского постапокалипсиса, и ты пишешь:

Добрый день, меня зовут Ваня, я недавно приехал, заинтересовала ваша позиция. Подскажите, в какой именно части Сан Хосе вы находитесь?

GAMES

Ориджиналли я из Подмосковья, живу тут почти полгода. Нет, рано, конечно, делать какие-то выводы, но не могу не отметить несколько вещей, которые лично на меня произвели глубокое впечатление. Вы знаете, я же родился в 80-х, и мое детство прошло вообще без всяких девайсов, мы даже считать в школе учились на абаках. Это такие счеты, как в магазине — их производили примерно 5000 лет назад в междуречье Тигра и Ефрата. Хотя, они, пожалуй, уже были персональным загоном нашей училки. «Моей второй мамы», как она себя называла, поблескивая бериевским пенсне. Anyway — компьютер появился в доме, когда мне было где-то 14, и я, разумеется, сразу стал играть. Эти игры, которые умещались на одной 3,5-дюймовой дискете и которые были у всех в рюкзаке — внезапно оказалось, что их десятки, сотни, тысячи, и все надо пройти — это как кокс, понимаете, стоит попробовать, и все, ты на крючке. Ну, я преувеличиваю, само собой — через пару лет они все устарели, компьютеры разогнались, зрачки сузились, время ускорилось, и я охладел к играм раз навсегда. Но где-то глубоко в моем подсознании осели образы: все эти яркие и ненатуральные аркадные ландшафты, по которым я составлял свое представление о загадочной стране на другой стороне планеты.

И вот сейчас мне очень интересно узнавать эту страну, как говорится, ин рил лайф. Понятное дело — интернет, фотки, сториз, перископы и видеотрансляции из чужой спальни — все это тоже было на разных этапах моего взросления, но самые первые — и потому самые важные — картинки мой растущий кортекс почерпнул из гонок, леталок и скроллеров ранних девяностых, за которыми я проводил часы и дни, еще до появления таких способов просирания времени как социальные сети и ленты новостей.

Когда я выглядываю из окна моей нынешней комнаты, я вижу кислотно-зеленые холмы, коричневые тропинки под идеально голубым небом с почти квадратными крохотными облачками и ползающие вверх-вниз по кварталам почтовые машинки с одинаковыми китайцами за рулем. Резкие и густые отдельные перелески торчат клоками на склоне утыканного радиовышками лысого холма над десятками приземистых одно- — ну максимум трехэтажных домиков с верандами и почтовыми ящиками, одинаковыми дверями и одинаковыми барбекюшницами в квадратных дворах. Теперь я понимаю: только здесь могли родиться ныне культовые EGA-шные пейзажи с плоскими зданиями, пожарными гидрантами и платформами, ездящими вверх-вниз на фоне стопроцентного #0000ff.

Я хожу по этим улицам, езжу в трамвайчиках, перехожу одну эстакаду по другой эстакаде и узнаю все свои пройденные уровни, всех замоченных монстров, встречаю подобревших и вышедших на пенсию боссов — тех, которых я не одолел, и которые в свое время не дали мне закончить миссию. Они сильно постарели — многие уже седые, у некоторых рак и отсутствие волос, некоторые на колясках с электроприводом, наиболее успешные живут в центре, но большинство ютится по комнатушкам на окраинах, а часть и вовсе бомжует и лежит в палатках под мостом. Они заняты своими делами, они смотрят сквозь меня и, конечно, не узнают во мне того веснушчатого парнишку, который прыгал им на голову на своем железном кузнечике и шмалял в них из своего бластера — вроде бы, детского и безобидного, но достаточно мощного, чтобы подкосились ноги и загудела голова. Оно и понятно — я сам повзрослел, на мне нет дурацкого желтого шлема и я предпочитаю обычные лестницы и лифты прыжкам с платформы на платформу.

Я перемещаюсь привычным быстрым шагом по системе параллельных и перпендикулярных переулков, перепрыгиваю собачьи какашки и ямы с шипами, заваленными бытовым мусором и насквозь проржавевшими, пережидаю лазерные лучи и разрезалки пополам — те немногие, что еще не разобраны на детали расторопными нелегалами, собираю монетки, нахожу ключи, открываю двери, перехожу с этажа на этаж.

В детстве мне всегда хотелось проникнуть за пределы игры — я пытался свернуть с гоночного трека и поехать к недостижимым скалам из красного песчаника на горизонте, направить самолет вверх и вылететь в открытый космос, перелезть через забор, запрыгнуть на крышу и увидеть весь остальной мир, спрятанный от меня программистами. Я догадывался, что он есть, я был смекалистым малым, я заходил в папину директорию GAMES, находил свой каталог VANYA и начинал изучать его содержимое на предмет скрытых файлов, где должны были храниться недостающие детали. Шел 95-й, масштабы были крохотными, и у меня хватало ума искать что-то большое, огромное — несколько мегабайт (напоминаю, 95-й) — оно должно было называться как-нибудь по-обычному, чтобы сбить меня с толку, но в то же время в его названии должна была содержаться подсказка — для тех редких смельчаков, что отваживаются искать правду, тэ е для парней вроде меня. Я перебирал папку за папкой, я лихо переключался между окнами, я освоил горячие клавиши, я устроился на работу, я научился писать циклы и называть переменные кэмелкейсом, придерживаться стайлгайдов, закрывать скобочки, удалять пробелы, не терять отступы, эффективно копипейстить, поддерживать код риюзабл и скейлабл, гуглить и тут же применять общепринятые паттерны программирования для решения нерешаемых задач, я собрал все бонусы, не потеряв ни одной жизни, я подобрал светящийся магнитный ключ, провел им по символически прорисованному кард-ридеру с двумя огоньками — красным и зеленым, — толкнул тяжелую изграффиченную дверь и вышел на крышу офисного центра в солнечном Сан-Франциско.

Дул сильный ветер, пакеты и листья и рваные шмотки вперемешку летели по сильно наклоненным улицам вверх и вниз, винтажные пикапы и кабрио шныряли туда-сюда, штришки самолетов пересекались в otherwise пустом голубом небе с двумя пикселоватыми облачками. Это была та самая крыша, я точно ничего не перепутал. Я окинул взглядом бликующий и кишащий транспортинками и людишками район, практически двухмерный — с парой многоквартирных домов и силуэтами небоскребов вдали. Космос был вверху. Земля была внизу. Слева и справа был дрожащий не первой свежести урбанистический воздух. Все монстры спали на своих этажах, смотрели свои сериалы по подписке, подбирали эмоджики, жевали свои наггетсы и крутили честно заработанные легальные косяки. Я прошел последний уровень, ни разу не достав бластера и не швырнув ни одной гранаты, собрал все очки и не встретил никакого сопротивления. Я был здесь один. Я ждал.

Было немного стремно, потому что, несмотря на все усилия, которые я вложил в поиски этого секрета, я никогда не был до конца уверен, что он существует. Честно — было ссыкотно, стоять вот так вот на краю мира с треплющейся на ветру прической, трепыхающейся трудовой книжкой, хлипенькой студенческой визой, колыхающейся московской рубашкой, пошаливающим под рубашкой постсоветским сердцем. Признаться, я почти потерял надежду и приготовился услышать противный звук «GAME OVER», который раздается, когда тебя разрезает разрезалкой, или когда ты напарываешься на шипы, и вверху экрана убавляется одно сердечко, я почти признал поражение и смирился со своей горькой участью, как вдруг откуда-то снизу наконец раздался знакомый восьмибитный блип и появилась плывущая по воздуху платформа. Она двигалась наверх — в потайное место, которое знал только я — место, где висит в воздухе тысяча монеток и одна золотая мороженка. Это был мой шанс, и я не мог его упустить. Mom, I love you but this trailer’s got to go, I cannot grow old in Salem’s Lot— Я подошел к краю и примерился. Башня сильно раскачивалась и скрипела, плиты под ногами угрожающе тряслись. С соседней крыши то и дело стреляла плазменная пушка, норовя попасть по ногам. Платформа то подъезжала ближе, то предательски отскакивала. Хищные рептилоиды внизу шевелили щупальцами и клацали ядовитыми зубами. Нельзя было больше медлить. So here I go it’s my shot, feet fail me not— Я глубоко вдохнул и, уже отрываясь от земли, подумал, как было бы нелепо сейчас стукнуться незащищенным лбом о край экрана.

Был поздний вечер в далекой душной Москве. Начало дачного сезона, конец четвертой четверти. «Ваня, ужинать!!! Сколько я буду звать?» — заглянула в комнату мама. Я слышал этот зов столько раз, что он вызывал у меня непроизвольное отделение слюны. Иду, иду, ответил я, ставя игру на паузу. Играешь опять, с осуждением сказала мама. Да я уже заканчиваю, отмазался я. Заканчивать же можно бесконечно. Я оставил большой, угловатый, тяжело дышащий пластмассовый компьютер изнывать на майской жаре и поплелся в сторону кухни, где меня ждали на столе чашка какао и две тарелки с куриным бульоном и картофельным пюре от дядюшки Бена, источающих густой пар и богатый химический аромат. Он поднимался над фотоскатертью, он вылетал через москитную сетку, смешивался с соседским табачным дымом и продолжал плыть на фоне квадратных форточек и кривоватых разноцветных кирпичей, заполняя клетчатые, сетчатые, дырчатые, прозрачные, неудаляемые моменты моего аналогового детства. Пюре съесть обязательно, сказала мама, как если бы от этого зависело все мое будущее.

Литературное прошлое

Выкачивал сегодня весь свой ЖЖ с 2006 по 2015 годы, и, разумеется, не мог удержаться от того, чтобы зайти в первый день первого месяца и прочесть — именно прочесть, а на прочитать, потому что тогда у меня были длинные волосы, рукописные черновики и еще свежие отголоски побед на областных олимпиадах по литературе — так вот, решил посмотреть, с чего же это все началось.

Я отлистал на 16 миллиардов лет назад и заглянул в свое литературное прошлое, в котором моему взгляду предстала, как на картинке с телескопа «Хаббл», далекая и плотная юность вселенной. Я увидел нелепые бесформенные облака газа, косые галактики смысла, искаженные до неузнаваемости картинки, размещенные на просроченных доменах и умерших ресурсах, я читал и потел, читал и краснел, читал и кусал ноготь, вокруг меня кипела нерелевантная американская общажная жизнь, обкуренный сосед за стеной методично бил кастрюлей по раковине, я читал свои изобилующие матерщиной записи с закрытыми комментариями, обращенные к давно распавшимся на атомы музам, вдохновленные давно утраченными линиями горизонта, внутренние шутки с давно испарившимся подтекстом и отсылками к безвозвратно выдохшимся френдшипам, читал и промаргивал еще прямые кавычки и короткие тире, которые застревали в огрубевшем граммар-нацистском глазу. Все, говорил я, все-все-все, за окном внезапно начинали взрываться фейерверки, как будто это зима 2008-го и мне двадцать один, и сердца еще изрядный кусок цел, и бессознательного машзал еще относительно чист. Насилу оторвался от окуляра и вернулся к реальности. Стучит — кто-то стучит в дверь. Чего, спрашиваю. Открыто! Йо Джен, заглядывает черный, как ночь, сосед-наркоман, уставший колотить кастрюлей и внезапно ставший сентиментальным. Чего? Да просто зашел… Чем занимаешься, спрашивает буднично. Чем, отвечаю, чем. Чем—