Новый текст

…а вот представь себе: ты закончил новый текст, выложил на фейс, сделал какао без сахара, закусил печеньку и сидишь ждешь лайков. Приходит чувак по имени Так Таковский и говорит: «Чертовски хорошо написано! Почему я раньше о вас не слышал?» Ни друг, ни друг друзей, ни даже в подписчиках (только что подписался — плюс три уведомления). Откуда он? И еще один коммент: «Нет, правда — вот сейчас перечитываю, и смакую первый абзац—», дальше цитата. Чтобы процитировали, да еще и задали этот лакомый вопрос про почему я раньше — такого двойного топпинга не было уже давно! Если честно, говоришь ты себе, я вообще не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь скармливал такой жирный хот-дог моему голодному эгоцентризму.
 
Пока заходишь в его хронику, чтобы посмотреть, кто это вообще такой, краем глаза замечаешь, как тикает счетчик уведомлений: пять, семь, одиннадцать, — обычно это значит, что перепостил кто-то большой и влиятельный — как старшее поколение говорит, «тысячнег», — реже — что тебя нашел кто-то отчаянный и сумасшедший и принялся жарко лайкать все твои посты за последние пять лет, не читая. В этот раз происходит что-то новенькое. Марина Таковская, жена Така, как ты уже выяснил из его секции «Обо мне», пишет: «Потрясающе!» Эмоджик с цветочком сирени, аккуратный и всего один, то есть, просто чтобы подчеркнуть девочковость, но без избыточных восторгов от новообретенной компьютерной грамотности твоей типичной предпенсионной училки, которым ты почему-то так нравишься. Всегда бесило.
 
Очень выдержанный стиль, комментирует уже, кажется, пятый за последние двадцать минут, незнакомый читатель, читаю по второму кругу и наслаждаюсь отсылками к вот этому посту из прошлого месяца. ШТОА? Ладно — цитаты, но лексический разбор и кросс-референсы? Господи, на долю секунды накреняется высотная атеистическая башня, кропотливо выстроенная тобой на твоем внутреннем русском поле экспериментов, да чем же я это заслужил? Неужели слава?
 
Меня позабавило жонглирование частицей «как бы» — прием, который явно позаимствован у раннего Пелевина (ссылка на скачивание «Омон Ра» в магазине «Литтрест»), пишет (не забывая лайкать) некто Вениамина Мастаковская, то ли подруга, то ли бывшая девушка вышеупомянутого Така Таковского, чей жизненный путь и скупой фотоальбом ты уже успел досконально изучить. Очень хорошо, возможно, немного перегнул со сложносочиненностью, но, учитывая тот факт, что 98% твоих предложений превосходят три строчки на экране стандартного бюджетного ноутбука с разрешением 1280 x 800 пикселей, это можно назвать авторским стилем. Спасибо за прекрасные ощущения, пишет Тамара Оттакова, @Маша Растако Машенька, тебе должно понравиться. Шикарно, Тамарочка, особенно этот пассаж на 168:25: «лебался, стоя у закрытой двери, как бы предвкушая и одновремен» — вот это «как бы», вроде бы лишнее и текстуально нефункциональное, эффективно отсылает к Пелевину начала 90-х (ссылка на скачивание в магазине «Литтрест»). Да, Машенька, это на 78% ранний Пелевин и на 69% зрелый Аксенов, если оценивать длину деепричастных оборотов и частоту словотворчества в динамике за последние четыре года. Вот гистограмма, я построила для тебя. Томочка, спасибо. Поздравляем, процент плагиата в вашем тексте менее 1% — вы можете смело публиковать его в открытых источниках. Круто написано @Ян Ващук! Напишите комментарий «Спасибо», если опыт общения с нашими Благодарными Читателями® был для вас полезным, или просто удалите комментарий, если вы считаете, что он был нерелевантным или оскорбительным.
 
Команда Facebook благодарит всех писателей и блогеров, согласившихся принять участие в тестировании системы Интеллектуальная Аудитория®. Мы относимся с глубоким почтением к вашему труду и понимаем, что автоматически сгенерированные комментарии могут в некоторых случаях звучать грубо, нелогично, или казаться полностью неадекватными. Пожалуйста, помните, что вы общаетесь с искусственным интеллектом, который в данный момент проходит процесс машинного обучения, поэтому такие ошибки неизбежны. Заранее приносим вам свои извинения, если этот опыт оказался для вас негативным. Click here to opt out of testing. С уважением, Литературная команда Facebook.
 
P. S. Текст, кстати, говно.
Advertisements

World Clock

Иногда я заглядываю во вкладку «World Clock» приложения «Часы» на моем телефоне, и смотрю на московское время. Сейчас, например, 4:29 утра. Я развлекаю себя мыслью о том, как мой прозрачный двойник — такой, типа, иммигрантский плейсхолдер, еще не до конца уступивший свою кубатуру новым лицам в Нерезиновой, — как он живет там своей жизнью, смещенной на десять часов в будущее относительно реального меня. Не все ведь знают, где я нахожусь — взять, например, отчаянных людей, упорно номинирующих меня на премию «Писатель года» на портале «Проза.ру» — в их представлении я, вероятно, эдакий разбросанный ночной фрик, которому ни свет ни заря регулярно взбредает в голову сесть за компьютер и опубликовать новый текст.

2:20: все еще онлайн, сидит на фейсе — видимо, постоянной работы нет, потому что непонятно, как после такого сидения вставать на семичасовую электричку, рассуждает мой френд из Питера, добавившийся три года назад и ни разу с тех пор не заговоривший. Теперь уж точно не заговорит — скорее, удалится сам, опасаясь, как бы я не начал ему писать психованные сообщения, угорев в своем ночном одиночестве.

3:34: запостил новый текст. Понятно теперь, над чем он корпел все это время. Вероятно, это один из тех авторов, которые способны одновременно тонуть в пучине мемов и полировать свои собственные посты. Честно — написано хорошо, но в то же время реально ссыкотно ставить лайк — при всей невинности процесса, это все-таки прямое соприкосновение с человеком, фулл контакт, так сказать, и кто знает, как он это воспримет? А что если он из тех задротов, что отслеживают каждое уведомление и считают каждую циферку в красном кружочке? Что если твой лайк для него — единственный друг в непроглядной бутовской мгле, уплывающей за горизонт холодными рядами галогеновых форточек и переполненных парковок? А ну как он начнет мне писать или, не дай бог, проситься в друзья? Может быть, оставить коммент? А-а-а, так комменты закрыты. Бля, все понятно. Хорошо, что не залайкал. Как чувствовал, что он тронутый!

4:00: был онлайн в Контакте. Был онлайн, но ничего не написал, ничего не выложил, и — что самое стремное — ничего не залайкал и не откомментил. То есть, зашел, повисел немного, поделал какие-то свои шизофренические ритуалы, и разлогинился. Маш, мне одной кажется, что это что-то очень нездоровое, обращается к своей подружке моя бывшая из институтских времен, располагаясь на диване с сигаретой и чашкой-термосом из Старбакса. Хочешь, в холодильнике пицца осталась со вчера, бросает она ей между делом, и продолжает, лениво поворачивая голову и лениво же повышая голос, чтобы подружка услышала через стену: стремно же, скажи? Да, согласна, отвечает та с кухни. Я могу понять, говорит моя бывшая, когда чувак заходит ночью в Контакт, чтобы посмотреть на фотки телочки, с которой он спал, типа, заценить, как она живет, с кем встречается, купила ли тачку, нарожала ли детей, но всегда — всегда, поверь мне, Маш — всегда полчаса таких флешбеков обязательно выливаются в два-три, а чаще все десять-пятнадцать беспомощных, жалких лайков. Я называю их бессознательными «зая вернись»-лайками — потому что, по существу, это его раздутое эго говорит: «Какой ты молодец, старик, что бросил эту шалаву, посмотри, во что она превратилась без тебя!», а его задавленный ид в это же самое время жалобно так, сопливо поскуливает: «За-а-ая, вернись! Прости! Я был неправ!» — наивно считая, что никто этого не заметит. Но я-то, Маш, все вижу — не зря я ходила на летний — да ставь сюда прямо, все равно убираться завтра, поджимает ноги под себя, чтобы освободить место для тарелки — на летний интенсив по психологии отношений, да? Ага, активно жуя, кивает подружка, господи, как вкусно все-таки. Ага, кивает бывшая, хоть и вредно. Вот, а этот чувак после ночи в моем альбоме даже лайков не поставил. Так что, я тебе говорю, у него точно не все дома. Это просто сто процентов. Удалю-ка я его вообще к херам.

4:34: опять новый текст. То есть, прикинь, человек с двух ночи до пяти утра настрочил два поста, написанных, вот честно, в такой манере, что только слепой не увидит запущенных неврозов из раннего детства, и оба о том, как, типа, он разрывается между Москвой и Калифорнией, типа, не может решить, к чему же его сердце лежит, вот эта вся уезжантская дребедень с бесконечными хипстицизами и переключениями раскладки. Это как, ок, ты считаешь, показывает мою хронику на своем телефоне один из моих бывших коллег своей жене, лежащей рядом с ним на мятой субботней постельке теплым осенним утречком, под светлеющим сталинским потолком, за колышущейся икейной занавеской, безжалостно изодранной котом, под голубеющими индустриальными небесами, под разгоняющимися государственными облаками, международными озоновыми дырочками и ничейными кусками ракетной обшивки, медленно вращающимися в жестких солнечных лучах на замусоренной земной орбите.

— Зай, так он вроде в Америку уехал. Может он там живет, так у него и часы тогда, значит, на день спешат. Или отстают. Или нет, как, получается? — она начинает загибать пальцы, пытаясь считать еще пока непонятно какие единицы, но потягивается в зевке и оставляет.

— Да какое в Америку, — хмыкает коллега, закладывая руку за голову. — Посмотри на его юзерпик. По нему же сразу видно все. Ребята с такими лицами никогда никуда не уезжают. Они вечно мыкаются по съемным хрущевкам, ходят по хипстерским кафешкам, просирают деньги и здоровье на свой псевдобогемный стиль жизни, и вечно ноют о том, как им тут тяжело. Еще бы, блин, с таким распорядком дня я вообще удивляюсь, как он до сих пор передвигается.

— Вообще да, ты прав, — скептически скосив уголок рта, соглашается жена, и инстинктивно придвигается к моему коллеге под одеялом, как бы ища защиты от бледного хипстера, разрушающего свою жизнь и, очевидно, угрожающего жизням других людей, которые, вообще-то, пытались его спасти.

— Давай, — кивает она, становясь рядом с ним и кладя руку ему на плечо. — Мы сделали все, что было в наших силах.

— Прости, братан, — бросает мой коллега, отпуская мышь от посеревшей кнопки «Friends».

— Пока, зайчик, — посылает моей фотографии воздушный поцелуй моя бывшая, похорошевшая, постройневшая и сильно продвинувшаяся в русской грамматике за последние пять лет.

— Не обессудь, старина, — жмет на «Unfollow» давний подписчик из Питера, отворачиваясь от монитора, чтобы не видеть сухого уведомления «Вы отписаны от Яна Ващука».

— Сорян, — просто говорит случайный читатель на «Прозе.ру». — Мне моих собственных тараканов хватает.

— You got some change brother? — спрашивает меня отдыхающий в теньке бомж на углу Third и Hudson.

— Sorry, no change, — честно отвечаю я. Хипстеры не носят мелочи в карманах своих супер-скинни джинсов.

— All good, brother, all good, — весело трясет бородой бомж. — Have a good day!

— Word, — отвечаю на приобретенном диалекте цветного гетто, и утопываю вверх по холму к своему дрожащему в горячем воздухе и омываемому бытовым мусором дому.

— Хорошо как, да? — потягивается незнакомый московский хипстер, выходя из позы горы рядом с залитой мягким светом барной стойкой в крохотной студии в переулках Пушки. — А кто это?

— Ян Ващук какой-то, — отвечает с кровати непричесанная чучундра, всегда такая милая по утрам, в ней есть что-то неуловимо американское. — Случайно вот в ленте попался.

— Прикол! Ну-ка покажи фот—

GAMES

Ориджиналли я из Подмосковья, живу тут почти полгода. Нет, рано, конечно, делать какие-то выводы, но не могу не отметить несколько вещей, которые лично на меня произвели глубокое впечатление. Вы знаете, я же родился в 80-х, и мое детство прошло вообще без всяких девайсов, мы даже считать в школе учились на абаках. Это такие счеты, как в магазине — их производили примерно 5000 лет назад в междуречье Тигра и Ефрата. Хотя, они, пожалуй, уже были персональным загоном нашей училки. «Моей второй мамы», как она себя называла, поблескивая бериевским пенсне. Anyway — компьютер появился в доме, когда мне было где-то 14, и я, разумеется, сразу стал играть. Эти игры, которые умещались на одной 3,5-дюймовой дискете и которые были у всех в рюкзаке — внезапно оказалось, что их десятки, сотни, тысячи, и все надо пройти — это как кокс, понимаете, стоит попробовать, и все, ты на крючке. Ну, я преувеличиваю, само собой — через пару лет они все устарели, компьютеры разогнались, зрачки сузились, время ускорилось, и я охладел к играм раз навсегда. Но где-то глубоко в моем подсознании осели образы: все эти яркие и ненатуральные аркадные ландшафты, по которым я составлял свое представление о загадочной стране на другой стороне планеты.

И вот сейчас мне очень интересно узнавать эту страну, как говорится, ин рил лайф. Понятное дело — интернет, фотки, сториз, перископы и видеотрансляции из чужой спальни — все это тоже было на разных этапах моего взросления, но самые первые — и потому самые важные — картинки мой растущий кортекс почерпнул из гонок, леталок и скроллеров ранних девяностых, за которыми я проводил часы и дни, еще до появления таких способов просирания времени как социальные сети и ленты новостей.

Когда я выглядываю из окна моей нынешней комнаты, я вижу кислотно-зеленые холмы, коричневые тропинки под идеально голубым небом с почти квадратными крохотными облачками и ползающие вверх-вниз по кварталам почтовые машинки с одинаковыми китайцами за рулем. Резкие и густые отдельные перелески торчат клоками на склоне утыканного радиовышками лысого холма над десятками приземистых одно- — ну максимум трехэтажных домиков с верандами и почтовыми ящиками, одинаковыми дверями и одинаковыми барбекюшницами в квадратных дворах. Теперь я понимаю: только здесь могли родиться ныне культовые EGA-шные пейзажи с плоскими зданиями, пожарными гидрантами и платформами, ездящими вверх-вниз на фоне стопроцентного #0000ff.

Я хожу по этим улицам, езжу в трамвайчиках, перехожу одну эстакаду по другой эстакаде и узнаю все свои пройденные уровни, всех замоченных монстров, встречаю подобревших и вышедших на пенсию боссов — тех, которых я не одолел, и которые в свое время не дали мне закончить миссию. Они сильно постарели — многие уже седые, у некоторых рак и отсутствие волос, некоторые на колясках с электроприводом, наиболее успешные живут в центре, но большинство ютится по комнатушкам на окраинах, а часть и вовсе бомжует и лежит в палатках под мостом. Они заняты своими делами, они смотрят сквозь меня и, конечно, не узнают во мне того веснушчатого парнишку, который прыгал им на голову на своем железном кузнечике и шмалял в них из своего бластера — вроде бы, детского и безобидного, но достаточно мощного, чтобы подкосились ноги и загудела голова. Оно и понятно — я сам повзрослел, на мне нет дурацкого желтого шлема и я предпочитаю обычные лестницы и лифты прыжкам с платформы на платформу.

Я перемещаюсь привычным быстрым шагом по системе параллельных и перпендикулярных переулков, перепрыгиваю собачьи какашки и ямы с шипами, заваленными бытовым мусором и насквозь проржавевшими, пережидаю лазерные лучи и разрезалки пополам — те немногие, что еще не разобраны на детали расторопными нелегалами, собираю монетки, нахожу ключи, открываю двери, перехожу с этажа на этаж.

В детстве мне всегда хотелось проникнуть за пределы игры — я пытался свернуть с гоночного трека и поехать к недостижимым скалам из красного песчаника на горизонте, направить самолет вверх и вылететь в открытый космос, перелезть через забор, запрыгнуть на крышу и увидеть весь остальной мир, спрятанный от меня программистами. Я догадывался, что он есть, я был смекалистым малым, я заходил в папину директорию GAMES, находил свой каталог VANYA и начинал изучать его содержимое на предмет скрытых файлов, где должны были храниться недостающие детали. Шел 95-й, масштабы были крохотными, и у меня хватало ума искать что-то большое, огромное — несколько мегабайт (напоминаю, 95-й) — оно должно было называться как-нибудь по-обычному, чтобы сбить меня с толку, но в то же время в его названии должна была содержаться подсказка — для тех редких смельчаков, что отваживаются искать правду, тэ е для парней вроде меня. Я перебирал папку за папкой, я лихо переключался между окнами, я освоил горячие клавиши, я устроился на работу, я научился писать циклы и называть переменные кэмелкейсом, придерживаться стайлгайдов, закрывать скобочки, удалять пробелы, не терять отступы, эффективно копипейстить, поддерживать код риюзабл и скейлабл, гуглить и тут же применять общепринятые паттерны программирования для решения нерешаемых задач, я собрал все бонусы, не потеряв ни одной жизни, я подобрал светящийся магнитный ключ, провел им по символически прорисованному кард-ридеру с двумя огоньками — красным и зеленым, — толкнул тяжелую изграффиченную дверь и вышел на крышу офисного центра в солнечном Сан-Франциско.

Дул сильный ветер, пакеты и листья и рваные шмотки вперемешку летели по сильно наклоненным улицам вверх и вниз, винтажные пикапы и кабрио шныряли туда-сюда, штришки самолетов пересекались в otherwise пустом голубом небе с двумя пикселоватыми облачками. Это была та самая крыша, я точно ничего не перепутал. Я окинул взглядом бликующий и кишащий транспортинками и людишками район, практически двухмерный — с парой многоквартирных домов и силуэтами небоскребов вдали. Космос был вверху. Земля была внизу. Слева и справа был дрожащий не первой свежести урбанистический воздух. Все монстры спали на своих этажах, смотрели свои сериалы по подписке, подбирали эмоджики, жевали свои наггетсы и крутили честно заработанные легальные косяки. Я прошел последний уровень, ни разу не достав бластера и не швырнув ни одной гранаты, собрал все очки и не встретил никакого сопротивления. Я был здесь один. Я ждал.

Было немного стремно, потому что, несмотря на все усилия, которые я вложил в поиски этого секрета, я никогда не был до конца уверен, что он существует. Честно — было ссыкотно, стоять вот так вот на краю мира с треплющейся на ветру прической, трепыхающейся трудовой книжкой, хлипенькой студенческой визой, колыхающейся московской рубашкой, пошаливающим под рубашкой постсоветским сердцем. Признаться, я почти потерял надежду и приготовился услышать противный звук «GAME OVER», который раздается, когда тебя разрезает разрезалкой, или когда ты напарываешься на шипы, и вверху экрана убавляется одно сердечко, я почти признал поражение и смирился со своей горькой участью, как вдруг откуда-то снизу наконец раздался знакомый восьмибитный блип и появилась плывущая по воздуху платформа. Она двигалась наверх — в потайное место, которое знал только я — место, где висит в воздухе тысяча монеток и одна золотая мороженка. Это был мой шанс, и я не мог его упустить. Mom, I love you but this trailer’s got to go, I cannot grow old in Salem’s Lot— Я подошел к краю и примерился. Башня сильно раскачивалась и скрипела, плиты под ногами угрожающе тряслись. С соседней крыши то и дело стреляла плазменная пушка, норовя попасть по ногам. Платформа то подъезжала ближе, то предательски отскакивала. Хищные рептилоиды внизу шевелили щупальцами и клацали ядовитыми зубами. Нельзя было больше медлить. So here I go it’s my shot, feet fail me not— Я глубоко вдохнул и, уже отрываясь от земли, подумал, как было бы нелепо сейчас стукнуться незащищенным лбом о край экрана.

Был поздний вечер в далекой душной Москве. Начало дачного сезона, конец четвертой четверти. «Ваня, ужинать!!! Сколько я буду звать?» — заглянула в комнату мама. Я слышал этот зов столько раз, что он вызывал у меня непроизвольное отделение слюны. Иду, иду, ответил я, ставя игру на паузу. Играешь опять, с осуждением сказала мама. Да я уже заканчиваю, отмазался я. Заканчивать же можно бесконечно. Я оставил большой, угловатый, тяжело дышащий пластмассовый компьютер изнывать на майской жаре и поплелся в сторону кухни, где меня ждали на столе чашка какао и две тарелки с куриным бульоном и картофельным пюре от дядюшки Бена, источающих густой пар и богатый химический аромат. Он поднимался над фотоскатертью, он вылетал через москитную сетку, смешивался с соседским табачным дымом и продолжал плыть на фоне квадратных форточек и кривоватых разноцветных кирпичей, заполняя клетчатые, сетчатые, дырчатые, прозрачные, неудаляемые моменты моего аналогового детства. Пюре съесть обязательно, сказала мама, как если бы от этого зависело все мое будущее.

Литературное прошлое

Выкачивал сегодня весь свой ЖЖ с 2006 по 2015 годы, и, разумеется, не мог удержаться от того, чтобы зайти в первый день первого месяца и прочесть — именно прочесть, а на прочитать, потому что тогда у меня были длинные волосы, рукописные черновики и еще свежие отголоски побед на областных олимпиадах по литературе — так вот, решил посмотреть, с чего же это все началось.

Я отлистал на 16 миллиардов лет назад и заглянул в свое литературное прошлое, в котором моему взгляду предстала, как на картинке с телескопа «Хаббл», далекая и плотная юность вселенной. Я увидел нелепые бесформенные облака газа, косые галактики смысла, искаженные до неузнаваемости картинки, размещенные на просроченных доменах и умерших ресурсах, я читал и потел, читал и краснел, читал и кусал ноготь, вокруг меня кипела нерелевантная американская общажная жизнь, обкуренный сосед за стеной методично бил кастрюлей по раковине, я читал свои изобилующие матерщиной записи с закрытыми комментариями, обращенные к давно распавшимся на атомы музам, вдохновленные давно утраченными линиями горизонта, внутренние шутки с давно испарившимся подтекстом и отсылками к безвозвратно выдохшимся френдшипам, читал и промаргивал еще прямые кавычки и короткие тире, которые застревали в огрубевшем граммар-нацистском глазу. Все, говорил я, все-все-все, за окном внезапно начинали взрываться фейерверки, как будто это зима 2008-го и мне двадцать один, и сердца еще изрядный кусок цел, и бессознательного машзал еще относительно чист. Насилу оторвался от окуляра и вернулся к реальности. Стучит — кто-то стучит в дверь. Чего, спрашиваю. Открыто! Йо Джен, заглядывает черный, как ночь, сосед-наркоман, уставший колотить кастрюлей и внезапно ставший сентиментальным. Чего? Да просто зашел… Чем занимаешься, спрашивает буднично. Чем, отвечаю, чем. Чем—

Карты

Яндекс.Карты намного живее карт Гугл — когда ты серфишь по московским панорамам в приступе тоски по неопределенной родине, которая то ли в кирпичной кладке, то ли в рисунке обоев, то видишь не только многоэтажные молчаливые пейзажи и запруженные дороги, но также и не размытые, не замазанные, без всякой там прайвеси сосредоточенно-угрюмые, тонкие, ранимые и слегка завистливые — как будто знающие, что ты будешь на них смотреть из своих мягких субтропиков — открытые лица соотечественников. Они идут из магазина, в универ, из кино, в метро, на тренировку, на мастер-класс, со свидания, едут к друзьям на другой конец города, толстеют и сушатся, стареют и прихорашиваются, проходят разные стадии своего биполярного расстройства по мере того, как ты жмешь кнопочки «Вперед» и «Назад» в своей виртуальной кабине машины времени.

В окнах знакомого до боли Ленинского проспекта то тут, то там появляются траспаранты «ПРОДАЮ», меняются занавески, обновляются рамы, возникают новые силуэты и новые фикусы на подоконниках. Она всплескивает руками и кричит: «Уии, своя квартирка!» Он сдержанно улыбается из дальнего угла, которого тебе, конечно, уже не видно. Риелтор и бывший хозяин у вешалки в прихожей жмут руки, подмахивают последние бумажки, передают ключи, он делится ненужными сведениями о ящичке, который не закрывается, и лифте, в котором надо нажать и держать, второй он все так же сдержанно выслушивает и ставит официальные закорючки, без единой эмоции впрягаясь в тридцатилетнюю ипотеку, риелтор поздравляет всех с успешной сделкой, они расходятся, ты двигаешь курсор, и вот—

Вот Тихий океан, вот кривошеий полуостров с густой сетью улочек и улиц, рельсы легкого метро, вылезающие из зева подземки, вот перекресток, где из поезда высыпаются пассажиры, они все соседи, у них у всех есть свое, пусть и тесненькое, место в этом одноэтажном пейзаже, и если слегка увеличить масштаб, если разогнать мышкой тонкие перьевые облака и максимально приблизить зеленые складки местности, если приземлиться на размеченный для твоего удобства англоязычный асфальт, то — при определенном старании и везении — можно заглянуть в одно из квадратных окон с одинаковыми рамами и стандартными занавесками, покрутить колесико, пока не упрешься стекло, и, если снова повезет, и шторы не будут задернуты, то ты сможешь увидеть — слегка размытого и порядком обросшего, немного похудевшего и такого же ссутуленного, сидящего за своим московским несовместимым с местной электросетью лаптопом, с чашкой чая и десятью открытыми вкладками, очень знакомого, невероятно похожего, а может быть, и в самом деле—

ЖЖ

Хотел как лучше: зашел в свой забытый и почему-то не удаленный ЖЖ, обновил полуразвалившийся профиль, поправил забор, решил, значит, эффектно туда запостить после шести лет молчания, и всего-то для начала подтвердил свой имейл. Вздохнул глубоко так, расправил плечи — мол, ну, встречай, родимая… И тут — херак! Через 10 минут у меня спиздили Apple ID, все мои девайсы заблокированы, а на экране айфона красуется сообщение от прыщавого хакера из Зеленограда: «Your iPhone is locked. Napishite na samaelinferno99@mail.ru». Адрес, конечно, другой, но в этом духе — такой, что за ним сразу видно и прогулянные уроки, и часы за лаптопом в командной строке, и планы поработить весь мир за биткоины, и окошко ВКонтакте с неприступной телкой из девятого «Б», которая непременно даст, как только мир будет порабощен. Я оказался умным малым, и нашел способ забрать у школьника контроль над моей трижды зашифрованной частной жизнью, внезапно извлеченной, как глубоководная рыба, на яркий дневной свет (жесткий свет икейной лампы в ипотечной трешке, подсказывает мне мой злой близнец), но мироздание в этот момент, конечно, пошатнулось. Перед моими глазами промчались последние 2000 заметок, мой мозг предпринял отчаянную попытку воспроизвести все 500 диктофонных демок, которые я не успел забекапить в облако. Вероятно, на короткое мгновение я приблизился к шоковому экспириенсу Тины Канделаки, внезапно обнаружившей свои сиськи в свободном доступе, и ощутил долю процента Полной Беспомощности Перед Технологиями. В итоге, конечно, все обошлось, и ничего не пропало (кроме пары тупых селфи). Но ЖЖ я на всякий случай удалил. Не вороши прошлое, Ваня!

Юбилейный

Когда подмосковный город Юбилейный, как округ Макондо, окажется сметен с лица Земли бездушным солнечным ветром, который уничтожит все дома, все земли, все гаражи и пеньки у короткой дороги к платформе через лес — все воспоминания и рефлексии, детские травмы, подростковые экспириенсы и взрослые флешбеки — сваляет в клубок и одним порывом разорвет все межпланетные нити ностальгии, опутывающие это несладкое пыльное место, единственной его ипостасью, которая останется нетронутой, неколебимой и неизменной, будет архив чата местной локальной сети.

— Всем привет, — будет нескончаемо говорить Andarial84.

— Эльфийского полку прибыло, — отзовется Mishka_MixaJlbl4.

— Скинь фотку, — вбросит RandomOne, и на поплывших пленках ранних нулевых проступят белые кругали парковых фонарей, красные глаза и желтые квадраты кухонных окон, протравленные силуэтами вернувшихся с работы мам и пап, а также гривами волков-одиночек, а также пересечениями влюбленных пар.

— И мне! — только и успеет добавить VaNoName перед тем, как буквы и скобочки запестрят на быстрой перемотке, остывающие ипотечные машины наводнят пустой двор вместе с ночью и снова схлынут, когда ранним утром, собираясь на электричку, обновляя вчерашние косички и опуская сандвич в милые челюсти, Feechka скажет (шумно жуя):

— Ну чо, я пошла на экзамен, пожелайте удачки!

И через минуту:

— Че, никого?

В толще тире и точек, кавычек и нелепых ников, на самом дне почти безжизненного молодого интернета геологи будущего однажды найдут эту крохотную окаменелость, с которой все началось. Когда она написала:

— Ку-ку?

И несколькими мгновениями позже VaNoName_сонный ответил в образовавшуюся пустоту:

— Не пуха не пера, бейба!1

Они остановят пленку в этом месте, сделают небольшой надрез, чуть-чуть сместив ткань пространства-времени, соединят непокорные части, подчистят малозначимые, но потенциально опасные страпельки, и…

…пиксель за пикселем, скобочка за скобочкой, вкладка за вкладкой, Новая папка (1) за Новой папкой (2), хомяк за кошкой, кончики пальцев за клавиатурой, кухня за спальней, квартал за районом, они восстановят их настоящие имена, их общие коннекшены, историю заказов и настройки приватности, узелок за узелком они распутают эту историю вплоть до самого ориджина оф лайф он ерс. И в этом самом месте, когда железо окислится, когда недоделанный сахар промылится сквозь ничейную мембрану, и кривой рот неживого пузыря замкнется вокруг реплицирующихся молекул РНК, в этот вот тонкий момент еще непонятно какой эпохи, между нулевым и первым тиком папиных командирских, они нажмут на «стоп» и внесут несколько важных правок.

Во-первых, не железо, а пусть никель, во-вторых, не «не», а «ни», ну, и в-третьих, не «бейба» а пусть просто восклицательный знак.

И тогда, спустя 4 миллиарда лет, весь в пикселях, светловолосый, высокий и тонкий, он скажет ей:

— А что если весь наш мир, вся окружающая реальность — просто симуляция? Можешь себе это представить?

— Ой, зай, — ответит она на это. — Мне, если честно, вообще это не интересно, ты знаешь. Ты ребенка одел уже или нет, лучше скажи?