GAMES

Ориджиналли я из Подмосковья, живу тут почти полгода. Нет, рано, конечно, делать какие-то выводы, но не могу не отметить несколько вещей, которые лично на меня произвели глубокое впечатление. Вы знаете, я же родился в 80-х, и мое детство прошло вообще без всяких девайсов, мы даже считать в школе учились на абаках. Это такие счеты, как в магазине — их производили примерно 5000 лет назад в междуречье Тигра и Ефрата. Хотя, они, пожалуй, уже были персональным загоном нашей училки. «Моей второй мамы», как она себя называла, поблескивая бериевским пенсне. Anyway — компьютер появился в доме, когда мне было где-то 14, и я, разумеется, сразу стал играть. Эти игры, которые умещались на одной 3,5-дюймовой дискете и которые были у всех в рюкзаке — внезапно оказалось, что их десятки, сотни, тысячи, и все надо пройти — это как кокс, понимаете, стоит попробовать, и все, ты на крючке. Ну, я преувеличиваю, само собой — через пару лет они все устарели, компьютеры разогнались, зрачки сузились, время ускорилось, и я охладел к играм раз навсегда. Но где-то глубоко в моем подсознании осели образы: все эти яркие и ненатуральные аркадные ландшафты, по которым я составлял свое представление о загадочной стране на другой стороне планеты.

И вот сейчас мне очень интересно узнавать эту страну, как говорится, ин рил лайф. Понятное дело — интернет, фотки, сториз, перископы и видеотрансляции из чужой спальни — все это тоже было на разных этапах моего взросления, но самые первые — и потому самые важные — картинки мой растущий кортекс почерпнул из гонок, леталок и скроллеров ранних девяностых, за которыми я проводил часы и дни, еще до появления таких способов просирания времени как социальные сети и ленты новостей.

Когда я выглядываю из окна моей нынешней комнаты, я вижу кислотно-зеленые холмы, коричневые тропинки под идеально голубым небом с почти квадратными крохотными облачками и ползающие вверх-вниз по кварталам почтовые машинки с одинаковыми китайцами за рулем. Резкие и густые отдельные перелески торчат клоками на склоне утыканного радиовышками лысого холма над десятками приземистых одно- — ну максимум трехэтажных домиков с верандами и почтовыми ящиками, одинаковыми дверями и одинаковыми барбекюшницами в квадратных дворах. Теперь я понимаю: только здесь могли родиться ныне культовые EGA-шные пейзажи с плоскими зданиями, пожарными гидрантами и платформами, ездящими вверх-вниз на фоне стопроцентного #0000ff.

Я хожу по этим улицам, езжу в трамвайчиках, перехожу одну эстакаду по другой эстакаде и узнаю все свои пройденные уровни, всех замоченных монстров, встречаю подобревших и вышедших на пенсию боссов — тех, которых я не одолел, и которые в свое время не дали мне закончить миссию. Они сильно постарели — многие уже седые, у некоторых рак и отсутствие волос, некоторые на колясках с электроприводом, наиболее успешные живут в центре, но большинство ютится по комнатушкам на окраинах, а часть и вовсе бомжует и лежит в палатках под мостом. Они заняты своими делами, они смотрят сквозь меня и, конечно, не узнают во мне того веснушчатого парнишку, который прыгал им на голову на своем железном кузнечике и шмалял в них из своего бластера — вроде бы, детского и безобидного, но достаточно мощного, чтобы подкосились ноги и загудела голова. Оно и понятно — я сам повзрослел, на мне нет дурацкого желтого шлема и я предпочитаю обычные лестницы и лифты прыжкам с платформы на платформу.

Я перемещаюсь привычным быстрым шагом по системе параллельных и перпендикулярных переулков, перепрыгиваю собачьи какашки и ямы с шипами, заваленными бытовым мусором и насквозь проржавевшими, пережидаю лазерные лучи и разрезалки пополам — те немногие, что еще не разобраны на детали расторопными нелегалами, собираю монетки, нахожу ключи, открываю двери, перехожу с этажа на этаж.

В детстве мне всегда хотелось проникнуть за пределы игры — я пытался свернуть с гоночного трека и поехать к недостижимым скалам из красного песчаника на горизонте, направить самолет вверх и вылететь в открытый космос, перелезть через забор, запрыгнуть на крышу и увидеть весь остальной мир, спрятанный от меня программистами. Я догадывался, что он есть, я был смекалистым малым, я заходил в папину директорию GAMES, находил свой каталог VANYA и начинал изучать его содержимое на предмет скрытых файлов, где должны были храниться недостающие детали. Шел 95-й, масштабы были крохотными, и у меня хватало ума искать что-то большое, огромное — несколько мегабайт (напоминаю, 95-й) — оно должно было называться как-нибудь по-обычному, чтобы сбить меня с толку, но в то же время в его названии должна была содержаться подсказка — для тех редких смельчаков, что отваживаются искать правду, тэ е для парней вроде меня. Я перебирал папку за папкой, я лихо переключался между окнами, я освоил горячие клавиши, я устроился на работу, я научился писать циклы и называть переменные кэмелкейсом, придерживаться стайлгайдов, закрывать скобочки, удалять пробелы, не терять отступы, эффективно копипейстить, поддерживать код риюзабл и скейлабл, гуглить и тут же применять общепринятые паттерны программирования для решения нерешаемых задач, я собрал все бонусы, не потеряв ни одной жизни, я подобрал светящийся магнитный ключ, провел им по символически прорисованному кард-ридеру с двумя огоньками — красным и зеленым, — толкнул тяжелую изграффиченную дверь и вышел на крышу офисного центра в солнечном Сан-Франциско.

Дул сильный ветер, пакеты и листья и рваные шмотки вперемешку летели по сильно наклоненным улицам вверх и вниз, винтажные пикапы и кабрио шныряли туда-сюда, штришки самолетов пересекались в otherwise пустом голубом небе с двумя пикселоватыми облачками. Это была та самая крыша, я точно ничего не перепутал. Я окинул взглядом бликующий и кишащий транспортинками и людишками район, практически двухмерный — с парой многоквартирных домов и силуэтами небоскребов вдали. Космос был вверху. Земля была внизу. Слева и справа был дрожащий не первой свежести урбанистический воздух. Все монстры спали на своих этажах, смотрели свои сериалы по подписке, подбирали эмоджики, жевали свои наггетсы и крутили честно заработанные легальные косяки. Я прошел последний уровень, ни разу не достав бластера и не швырнув ни одной гранаты, собрал все очки и не встретил никакого сопротивления. Я был здесь один. Я ждал.

Было немного стремно, потому что, несмотря на все усилия, которые я вложил в поиски этого секрета, я никогда не был до конца уверен, что он существует. Честно — было ссыкотно, стоять вот так вот на краю мира с треплющейся на ветру прической, трепыхающейся трудовой книжкой, хлипенькой студенческой визой, колыхающейся московской рубашкой, пошаливающим под рубашкой постсоветским сердцем. Признаться, я почти потерял надежду и приготовился услышать противный звук «GAME OVER», который раздается, когда тебя разрезает разрезалкой, или когда ты напарываешься на шипы, и вверху экрана убавляется одно сердечко, я почти признал поражение и смирился со своей горькой участью, как вдруг откуда-то снизу наконец раздался знакомый восьмибитный блип и появилась плывущая по воздуху платформа. Она двигалась наверх — в потайное место, которое знал только я — место, где висит в воздухе тысяча монеток и одна золотая мороженка. Это был мой шанс, и я не мог его упустить. Mom, I love you but this trailer’s got to go, I cannot grow old in Salem’s Lot— Я подошел к краю и примерился. Башня сильно раскачивалась и скрипела, плиты под ногами угрожающе тряслись. С соседней крыши то и дело стреляла плазменная пушка, норовя попасть по ногам. Платформа то подъезжала ближе, то предательски отскакивала. Хищные рептилоиды внизу шевелили щупальцами и клацали ядовитыми зубами. Нельзя было больше медлить. So here I go it’s my shot, feet fail me not— Я глубоко вдохнул и, уже отрываясь от земли, подумал, как было бы нелепо сейчас стукнуться незащищенным лбом о край экрана.

Был поздний вечер в далекой душной Москве. Начало дачного сезона, конец четвертой четверти. «Ваня, ужинать!!! Сколько я буду звать?» — заглянула в комнату мама. Я слышал этот зов столько раз, что он вызывал у меня непроизвольное отделение слюны. Иду, иду, ответил я, ставя игру на паузу. Играешь опять, с осуждением сказала мама. Да я уже заканчиваю, отмазался я. Заканчивать же можно бесконечно. Я оставил большой, угловатый, тяжело дышащий пластмассовый компьютер изнывать на майской жаре и поплелся в сторону кухни, где меня ждали на столе чашка какао и две тарелки с куриным бульоном и картофельным пюре от дядюшки Бена, источающих густой пар и богатый химический аромат. Он поднимался над фотоскатертью, он вылетал через москитную сетку, смешивался с соседским табачным дымом и продолжал плыть на фоне квадратных форточек и кривоватых разноцветных кирпичей, заполняя клетчатые, сетчатые, дырчатые, прозрачные, неудаляемые моменты моего аналогового детства. Пюре съесть обязательно, сказала мама, как если бы от этого зависело все мое будущее.

Литературное прошлое

Выкачивал сегодня весь свой ЖЖ с 2006 по 2015 годы, и, разумеется, не мог удержаться от того, чтобы зайти в первый день первого месяца и прочесть — именно прочесть, а на прочитать, потому что тогда у меня были длинные волосы, рукописные черновики и еще свежие отголоски побед на областных олимпиадах по литературе — так вот, решил посмотреть, с чего же это все началось.

Я отлистал на 16 миллиардов лет назад и заглянул в свое литературное прошлое, в котором моему взгляду предстала, как на картинке с телескопа «Хаббл», далекая и плотная юность вселенной. Я увидел нелепые бесформенные облака газа, косые галактики смысла, искаженные до неузнаваемости картинки, размещенные на просроченных доменах и умерших ресурсах, я читал и потел, читал и краснел, читал и кусал ноготь, вокруг меня кипела нерелевантная американская общажная жизнь, обкуренный сосед за стеной методично бил кастрюлей по раковине, я читал свои изобилующие матерщиной записи с закрытыми комментариями, обращенные к давно распавшимся на атомы музам, вдохновленные давно утраченными линиями горизонта, внутренние шутки с давно испарившимся подтекстом и отсылками к безвозвратно выдохшимся френдшипам, читал и промаргивал еще прямые кавычки и короткие тире, которые застревали в огрубевшем граммар-нацистском глазу. Все, говорил я, все-все-все, за окном внезапно начинали взрываться фейерверки, как будто это зима 2008-го и мне двадцать один, и сердца еще изрядный кусок цел, и бессознательного машзал еще относительно чист. Насилу оторвался от окуляра и вернулся к реальности. Стучит — кто-то стучит в дверь. Чего, спрашиваю. Открыто! Йо Джен, заглядывает черный, как ночь, сосед-наркоман, уставший колотить кастрюлей и внезапно ставший сентиментальным. Чего? Да просто зашел… Чем занимаешься, спрашивает буднично. Чем, отвечаю, чем. Чем—

Карты

Яндекс.Карты намного живее карт Гугл — когда ты серфишь по московским панорамам в приступе тоски по неопределенной родине, которая то ли в кирпичной кладке, то ли в рисунке обоев, то видишь не только многоэтажные молчаливые пейзажи и запруженные дороги, но также и не размытые, не замазанные, без всякой там прайвеси сосредоточенно-угрюмые, тонкие, ранимые и слегка завистливые — как будто знающие, что ты будешь на них смотреть из своих мягких субтропиков — открытые лица соотечественников. Они идут из магазина, в универ, из кино, в метро, на тренировку, на мастер-класс, со свидания, едут к друзьям на другой конец города, толстеют и сушатся, стареют и прихорашиваются, проходят разные стадии своего биполярного расстройства по мере того, как ты жмешь кнопочки «Вперед» и «Назад» в своей виртуальной кабине машины времени.

В окнах знакомого до боли Ленинского проспекта то тут, то там появляются траспаранты «ПРОДАЮ», меняются занавески, обновляются рамы, возникают новые силуэты и новые фикусы на подоконниках. Она всплескивает руками и кричит: «Уии, своя квартирка!» Он сдержанно улыбается из дальнего угла, которого тебе, конечно, уже не видно. Риелтор и бывший хозяин у вешалки в прихожей жмут руки, подмахивают последние бумажки, передают ключи, он делится ненужными сведениями о ящичке, который не закрывается, и лифте, в котором надо нажать и держать, второй он все так же сдержанно выслушивает и ставит официальные закорючки, без единой эмоции впрягаясь в тридцатилетнюю ипотеку, риелтор поздравляет всех с успешной сделкой, они расходятся, ты двигаешь курсор, и вот—

Вот Тихий океан, вот кривошеий полуостров с густой сетью улочек и улиц, рельсы легкого метро, вылезающие из зева подземки, вот перекресток, где из поезда высыпаются пассажиры, они все соседи, у них у всех есть свое, пусть и тесненькое, место в этом одноэтажном пейзаже, и если слегка увеличить масштаб, если разогнать мышкой тонкие перьевые облака и максимально приблизить зеленые складки местности, если приземлиться на размеченный для твоего удобства англоязычный асфальт, то — при определенном старании и везении — можно заглянуть в одно из квадратных окон с одинаковыми рамами и стандартными занавесками, покрутить колесико, пока не упрешься стекло, и, если снова повезет, и шторы не будут задернуты, то ты сможешь увидеть — слегка размытого и порядком обросшего, немного похудевшего и такого же ссутуленного, сидящего за своим московским несовместимым с местной электросетью лаптопом, с чашкой чая и десятью открытыми вкладками, очень знакомого, невероятно похожего, а может быть, и в самом деле—

ЖЖ

Хотел как лучше: зашел в свой забытый и почему-то не удаленный ЖЖ, обновил полуразвалившийся профиль, поправил забор, решил, значит, эффектно туда запостить после шести лет молчания, и всего-то для начала подтвердил свой имейл. Вздохнул глубоко так, расправил плечи — мол, ну, встречай, родимая… И тут — херак! Через 10 минут у меня спиздили Apple ID, все мои девайсы заблокированы, а на экране айфона красуется сообщение от прыщавого хакера из Зеленограда: «Your iPhone is locked. Napishite na samaelinferno99@mail.ru». Адрес, конечно, другой, но в этом духе — такой, что за ним сразу видно и прогулянные уроки, и часы за лаптопом в командной строке, и планы поработить весь мир за биткоины, и окошко ВКонтакте с неприступной телкой из девятого «Б», которая непременно даст, как только мир будет порабощен. Я оказался умным малым, и нашел способ забрать у школьника контроль над моей трижды зашифрованной частной жизнью, внезапно извлеченной, как глубоководная рыба, на яркий дневной свет (жесткий свет икейной лампы в ипотечной трешке, подсказывает мне мой злой близнец), но мироздание в этот момент, конечно, пошатнулось. Перед моими глазами промчались последние 2000 заметок, мой мозг предпринял отчаянную попытку воспроизвести все 500 диктофонных демок, которые я не успел забекапить в облако. Вероятно, на короткое мгновение я приблизился к шоковому экспириенсу Тины Канделаки, внезапно обнаружившей свои сиськи в свободном доступе, и ощутил долю процента Полной Беспомощности Перед Технологиями. В итоге, конечно, все обошлось, и ничего не пропало (кроме пары тупых селфи). Но ЖЖ я на всякий случай удалил. Не вороши прошлое, Ваня!

Юбилейный

Когда подмосковный город Юбилейный, как округ Макондо, окажется сметен с лица Земли бездушным солнечным ветром, который уничтожит все дома, все земли, все гаражи и пеньки у короткой дороги к платформе через лес — все воспоминания и рефлексии, детские травмы, подростковые экспириенсы и взрослые флешбеки — сваляет в клубок и одним порывом разорвет все межпланетные нити ностальгии, опутывающие это несладкое пыльное место, единственной его ипостасью, которая останется нетронутой, неколебимой и неизменной, будет архив чата местной локальной сети.

— Всем привет, — будет нескончаемо говорить Andarial84.

— Эльфийского полку прибыло, — отзовется Mishka_MixaJlbl4.

— Скинь фотку, — вбросит RandomOne, и на поплывших пленках ранних нулевых проступят белые кругали парковых фонарей, красные глаза и желтые квадраты кухонных окон, протравленные силуэтами вернувшихся с работы мам и пап, а также гривами волков-одиночек, а также пересечениями влюбленных пар.

— И мне! — только и успеет добавить VaNoName перед тем, как буквы и скобочки запестрят на быстрой перемотке, остывающие ипотечные машины наводнят пустой двор вместе с ночью и снова схлынут, когда ранним утром, собираясь на электричку, обновляя вчерашние косички и опуская сандвич в милые челюсти, Feechka скажет (шумно жуя):

— Ну чо, я пошла на экзамен, пожелайте удачки!

И через минуту:

— Че, никого?

В толще тире и точек, кавычек и нелепых ников, на самом дне почти безжизненного молодого интернета геологи будущего однажды найдут эту крохотную окаменелость, с которой все началось. Когда она написала:

— Ку-ку?

И несколькими мгновениями позже VaNoName_сонный ответил в образовавшуюся пустоту:

— Не пуха не пера, бейба!1

Они остановят пленку в этом месте, сделают небольшой надрез, чуть-чуть сместив ткань пространства-времени, соединят непокорные части, подчистят малозначимые, но потенциально опасные страпельки, и…

…пиксель за пикселем, скобочка за скобочкой, вкладка за вкладкой, Новая папка (1) за Новой папкой (2), хомяк за кошкой, кончики пальцев за клавиатурой, кухня за спальней, квартал за районом, они восстановят их настоящие имена, их общие коннекшены, историю заказов и настройки приватности, узелок за узелком они распутают эту историю вплоть до самого ориджина оф лайф он ерс. И в этом самом месте, когда железо окислится, когда недоделанный сахар промылится сквозь ничейную мембрану, и кривой рот неживого пузыря замкнется вокруг реплицирующихся молекул РНК, в этот вот тонкий момент еще непонятно какой эпохи, между нулевым и первым тиком папиных командирских, они нажмут на «стоп» и внесут несколько важных правок.

Во-первых, не железо, а пусть никель, во-вторых, не «не», а «ни», ну, и в-третьих, не «бейба» а пусть просто восклицательный знак.

И тогда, спустя 4 миллиарда лет, весь в пикселях, светловолосый, высокий и тонкий, он скажет ей:

— А что если весь наш мир, вся окружающая реальность — просто симуляция? Можешь себе это представить?

— Ой, зай, — ответит она на это. — Мне, если честно, вообще это не интересно, ты знаешь. Ты ребенка одел уже или нет, лучше скажи?

Чем занимаешься?

В майской гуще сырых московских джунглей на внешней стороне Садового кольца горело масляное окно, в котором горело слабое ядро с нечеткими полутонами и сгустившимся вокруг него тонким человеком. В косоватом карнизе отражалась тусклая Венера, из кучевых облачков залетала в фортку весенняя прохладная морось.

— Привет, — написал он просто. — Как дела?

Что-то было в его интонации, подумала она, — что-то сальное, нетерпеливое, и одновременно потерянное, словно жаждущее материнской нежности, как будто недолюбленное в детстве.

— Привет, — ответила она как-то надменно-сдержанно. — Спасибо, все хорошо.

Сколько презрения, подумал он, сколько, в то же время, тщательно скрытой боли, хронической сердечной трещины, по-девичьи беспомощно залепленной прозрачным хозяйственным скотчем. Откуда вообще эта гнусная предвзятость по отношению к другим людям? Что это, лагерные гены, заставляющие всегда и везде быть начеку, или, наоборот, проросшая сквозь поколения терроров и чисток белая кость, дворянская надменность и блажь салонной морфинистки?

Она снисходительно прокомментировала эмодзиком с большим пальцем его последний пост, как бы подтверждая последнее. Ее пухлые губы и родинка над ними, мелькавшая между взмахами веера, говорили веско и обидно: «При всем уважении, не могу назвать это писательством — больше похоже на какую-то тяжелую графоманию, но, все-таки, какой-никакой, это труд, а любой труд лучше безделья».

— Чем занимаешься? — написал он, и в ожидании ответа пошел смотреть фотки.

Залайкал какую-то самую неприметную, древнюю карточку из 2012-го, где я размытая с подругами и двумя ебланами из клуба и где видно все мои жиры и половину моих углеводов. Типа, ценитель естественной, натуральной красоты без уток и фильтров, живых повседневных образов без цветокоррекции и ретуши. Да что ты знаешь о коррекции, подумала она, что ты — регистрируя взглядом новое сообщение — понимаешь в губах и сиськах, консервативный ты мой зайчик. Думаешь, все так просто и однозначно? Просто будь такой, какая ты есть, оставайся самой собой — бла-бла-бла — а давай ты не будешь мне указывать, как жить? Можно я как-нибудь сама решу, что мне нужно, а что нет, хорошо? Спасибо! Что? Чем я занимаюсь? В смысле — вообще или сейчас?

— Сейчас или вообще? — спросила она неприязненно.

Он начал что-то писать в ответ, и все никак не мог закончить, как будто его спросили, я не знаю, о смысле жизни. Печатал и печатал, писал и стирал, вероятно, пытаясь сочинить что-то оригинальное, попутно залезая в словарь синонимов и на форум «Грамоты.ру», чтобы убедиться, что «насчет» пишется слитно, а «встретиться» — с мягким знаком в контексте фразы «встретиться у меня».

— Как насчет купить бутылочку красного и встретиться у меня? — как бы говорил он с этой своей козлиной интонацией, влажно подмаргивая своим дебильным зеленым кружочком. — Или, хочешь, я приеду к тебе, выпьем, потрахаемся?

— Да пошел ты! — морщилась она.

«Пошел ты!» — наверняка означал ее тон, этот сухой, не подразумевающий ответа вопрос. Это был провал, думал он. Пошел ты, можно было прочесть по ее чувственным, но — если вглядеться — каким-то непропорциональным губам на фотографии профиля. Как он сразу не догадался. Совершенно очевидно, что она и я — люди из параллельных, не пересекающихся миров. Абсолютно ясно, что такие люди, как я и она, в принципе не могут быть совместимы. Господи, как бы воздевал руки он, но что я сказал-то? Что я сделал такое, за что меня можно было бы вот так вот без суда колесовать, нет, четвертовать, нет, расстрелять в упор из крупнокалиберной винтовки, этими самыми жестокими пулями дум-дум, которые застревают в сердце, а после взрываются и выворачивают кишки? Что, я слишком прямолинейный? Предсказуемый? Неоригинальный, да? Знаешь что! А не пойти бы тебе самой вот туда, куда ты меня посылаешь?! Да, вали уже! Пока!

Он закрыл ноутбук и посмотрел в окно на предзакатный небосклон, беложабрые ползучие облака и разбухшую зелень, которая делала его микрорайон похожим на заброшенную инопланетную биостанцию в юрских джунглях. Где-то далеко, над ватным циклоном, на девственной орбите Земли, висел его материнский спейсшип, где спали его коллеги по экспедиции и работало сложное измерительное оборудование. Туда, в теплоту мигающих датчиков и тесноту аскетичного научного интерьера, он отправлял свои отчеты об этой маленькой перспективной планетке, ее богатой флоре, неприветливой фауне, и чуть-чуть совсем о своей собственной будничной тоске.

Туда, в царство спящих сверхлюдей и бодрствующих суперкомпьютеров, посылала она свои мысли. Почему, начинались некоторые из них. Странно, начинались другие. Странно, уходило в стратосферу, почему парни всегда сливаются. Почему мне не везет. Как сделать яркие брови, принимала радиоточка на борту дрейфующего корабля. Как жарить без масла, читал без оценочного суждения искусственный интеллект. Какой рост нужен для подиума. Почему красивые телки тупые, приходило из другой локации. Как поднять самооценку. Можно ли накачаться в домашних условиях. Почему космос черный. Размер видимой вселенной. Реликтовое излучение это—

Из окончательно почерневшего скайлайна Якиманок и Капотен выкарабкивалась желтая лакированная Луна, отряхиваясь и брызжа кислотной блесткой на все подвластные ей мокрые административные деления. Прозрачная клетчатая занавеска колебалась от сквозняка, клетчатый дышал в лунном пятне на полу расшнурованный кроссовок. Шаттлы «Независимость» и «Одиночество» спали каждый на своей пусковой площадке посреди большой плоскогорной страны-полигона. Высоко над ними, далеко за границами нормальных концентраций це о два и приемлемых цен на жилье лежала растянутая на полтора миллиарда световых лет великая космическая пустота.

— Я долго буду ждать? — спрашивала она.

— Я думал, ты меня отшила, — отвечал он.

— А я думала, ты слился, — писала она.

— Нет, я здесь, — отвечал он. — В твоей памяти, в твоих снах, даже немножко в твоей ДНК.

— Ну, пока, — говорила она.

— Ну, пока.

Кое-что о Tinder

Одна из роковых ошибок, которую может совершить в самом начале пути молодой поэт, — это установка на свой смартфон дейтинг-приложения Tinder. Оно позиционирует себя как лучшее — и едва ли не единственное — место на челе утомленной интровертной планеты, где мальчики еще могут познакомиться с девочками, старые мальчики — с юными девочками, и — реже — старые мальчики со старыми девочками. Создатели приложения страшно обижаются, когда люди говорят об их детище как об исключительно удобном способе поиска и съема партнера для быстрого спаривания, но на самом деле — и здесь я возвращаюсь к первоначальному тезису — у людей с тонким нервом и большим сердцем проблемы начинаются именно в тот момент, когда они пытаются использовать Tinder как-то иначе.

Когда ты влюбляешься там, у тебя есть несколько секунд, чтобы увернуться от стрелы, отскочить на обочину, лечь в углубление между рельсами лицом вниз и головой к поезду и быстро помолиться. Если ты успел, то она пролетает мимо, обдавая тебя горячим воздухом, кристальными брызгами шампанского и оставляя после себя расходящиеся волны незаправленной постели, незнакомой авеню и неумолимой будничной толпы. Если же ты зазевался — пеняй на себя: она не будет сбрасывать скорость, даже не пошевелит ножкой — не потому, кстати, что она кровожадная тварь, как скажешь ты через минуту, зажимая ладонью рану — а просто потому, что в ее холодной девичьей пустоте не обо что будет затормозить. Она врежется в тебя, как Сандра Буллок в Джорджа Клуни на орбите Земли — с той разницей, что даже волевой подбородок и седина опытного волка тебя не спасут — ударит лбом в лоб, взмахнет лапкой на твое слабое «Эй, привет, ты как?» — и умчится дальше в безграничный одинокий вакуум, населенный черными дырами и газовыми гигантами, оставив тебя судорожно хватать воздух и ждать помощи в разгерметизированном скафандре.

Пройдут дни, недели, ты придешь в себя от сильной боли, продерешь глаза и поймешь, что никакой ты не Клуни, а — ну, конечно! — самый обыкновенный Мэтт Деймон, которого оставили одного на Марсе, сочтя погибшим, а он очнулся, откопался, доковылял до базы, заштопал свой живот, принял душ и сел перед камерой: «Это может оказаться полной неожиданностью для всех членов экипажа, руководства NASA и вообще для всего мира — но я жив. Сюрприз!»

Ходя по квартире с пылесосом под классику ABBA, упоенно поглощая горячую пиццу и поглядывая на свое изможденное отражение в зеркале, ты будешь размышлять о том, насколько проще стало разбить твое сердце с помощью современных технологий. Теперь ты не говоришь «Прости, не знал», не проходишь мимо, бесследно исчезая из ее памяти, как испарина со стекла, но вместо этого открываешь ее инстаграм, знакомишься с ее подругами, умиляешься ее собаке, вместе с ней ремонтируешь ее квартиру, чтобы через некоторое время выйти, выйти, закрыть, подтвердить, выключить, опуститься в кресло и внезапно понять, что ее в твоей жизни — как это сказать? — больше нет и — что самое странное — никогда не было.

И вот ты стоишь у окна, выживший, сильно потрепанный — как Лео после схватки с медведем и бегства от индейцев по горной реке, — стоишь и наблюдаешь, как мерно течет твоя авеню, как крутится колесо обозрения, приводя в движение большое мировое веретено, как вспархивают птицы и выскакивают из подъездов люди, летят бычки, левитируют пакеты, осыпается прочий накопившийся за столетия забвения мусор. Улица чавкает кроссовками и потрескивает трамвайными искрами, таксист пробуждается от векового сна и первым делом засовывает в рот хабарик. Сигналит. Оглашает резким, хриплым с непривычки звуком клаксона пустой двор. Пора. Ты надеваешь пальто и направляешься к двери. Выхваченные солнечным лучом пылинки опускаются на свежевымытый пол и аккуратно разложенное по полочкам немногочисленное имущество артиста. С подоконника тебе вслед неотрывно смотрит твой первый золотой «Оскар».