Multiverse

My way from home to the office lies through the dense city outskirts, littered with food packaging, crushed tin cans and cardboard bits scattered across the dark asphalt. I move past yet naked spring trees, rigid factory buildings towering on the horizon, pulpy green hills, someone’s deep wrinkles and soft hairs waving in the air. Right here in my hard seat, slightly bent over my phone, I’m being carried an insignificant distance on the surface of this old planet as misshaped moons keep hovering over the empty Martian seas.

Everyone is static. There is no movement in the corner of the driver’s eye. She stands in her cabin, in front of her wheel, her glance strictly parallel to the shiny lightrail, lips slightly open in attempt to phrase the unphrasable. There is no next stop, this route is not going to end, this highly improbable quantum state is going to last forever in the the vast backyard of the filthy multiverse.

Advertisements

Дневная электричка

Я еду из Москвы на дневной электричке, 14:10. Час пик еще далеко, народа почти нет, по вагону рассредоточились, стараясь не нарушать невидимых границ городского одиночества, пять человек. Как они ни старались сесть дальше друг от друга, все равно получилось кучкой.

Тихо. Мотор еще не завелся.

— Але? — говорит мужской голос в металлической, чрезмерной тишине вагона.

Снаружи вокзал, шум, центр, бытовки таджиков, высотки в тумане, грохот поезда Пекин-Москва, шедшего сорок лет, голос продавщицы хот-догов, всхлипы матери, крик ребенка, объявления по громкой связи для заблудившихся провинциалов. А внутри белого и светлого вагона — тишина, отрезанная от всего этого пневматическими дверями, которые открываются нажатием на кнопочку снаружи. Но нажать на нее некому, и пять пассажиров левитируют в тишине, глядя каждый в свой смартфон, газету и планшет.

— Але, — повторяет мужчина. — Зай?

Где-то там, во внешнем мире, есть телефон, вокруг которого, обвившись проводом, как эмбрион, плавает женщина, у которой в руке трубка, которая слушает и слышит только помехи, безжизненный белый шум, реликтовое излучение, нормальный фон, усредненный показатель тишины. Она хочет услышать своего мужа, но слышит только тишину.

В этой тишине она различает, как работает телефонная линия, как идет ток, как щелкают выключатели на АТС, как девушки в цветастых платьях из 70-х порхают по залитому солнцем футуристическому залу с огромными угловатыми машинами, перетыкая штекеры из одной дырки в другую, чтобы соединить абонентов города-миллионника. Как работают турбины и дымят большие серые градирни на атомной станции, чтобы обеспечить током телефонную станцию. Как в просторной столовой атомной станции стучат ложками техники и инженеры во время обеда, обсуждая скудные новости закрытого территориального образования. Как воет ветер в коридорах недостроенной больницы возле платформы «Ховрино» на окраине Москвы, где должны были стоять большие, блестящие тусклым блеском престижа современные установки МРТ и позитронно-эмиссионные томографы, вставая из которых пожилые, но подтянутые и белозубые столичные пенсионеры должны были энергично трясти руку доктору, продлившему их счастливую пенсионную жизнь еще на 50 лет, а смеющиеся дети трех поколений на заднем плане — все вместе составлять из разноцветных кубиков слова «ЗДОРОВЬЕ» и «ОПЫТ».

Но вместо этого на покрытом стильной плесенью подоконнике у выбитого окна с видом на индустриальный постапокалипсис позирует ню, немного дрожа от холодного ветра, модель по имени Алина. Ее гладкие худые ноги в туфлях на высоком каблуке выигрышно контрастируют с чудовищной разрухой, думает фотограф Андрей, который лежит на полу и делает снимок за снимком, пока Алина привычно меняет позы.

Андрей — один из сотен, если не тысяч, московских фотографов, которые считают, что обнаженная натура и заброшенные здания — это находка. Ему не нужны какие-то особенные позы, Алина дает ему базу, так это называется у постановщиков, и этой базы ему достаточно, чтобы захватывало дыхание и губы неловко повторяли услышанные на мастер-классах фразы профессиональных фотографов: «Да, да, хорошо…», «Посморели в сторону…», «Голову чуть ко мне, работаем…», делая его больше похожим на оператора-режиссера гастарбайтерского порно. Он заплатил Алине 5000 рублей за три часа съемки, и сейчас второй час на исходе. Где-то звонит телефон.

Где-то в герметично задраенном вагоне электрички на Ярославском вокзале хмурый мужчина настойчиво набирает номер абонента, с которым у него никак не получается соединиться.

Где-то в вакууме Подмосковья витает его жена, настойчиво вслушивающаяся в тишину.

Где-то в глубине коридора недостроенной ховринской больницы, где виднеется краешек фотосумки, мигает экран айфона.

— Я отвечу? — почти утвердительно говорит Алина, уже спуская ногу и показывая пальцами, как она пойдет за телефоном и поговорит по нему.

Андрей отрывается от видоискателя и смотрит на ее сосок, опасно приближаясь к границе, которая отделяет увлеченного фотографа от хищного самца.

— Да, конечно, — говорит он.

Голая Алина кивает и элегантно бежит по коридору, цокая каблучками. На опустевший подоконник смотрит самец. Есть ли у меня шанс с ней, думает Андрей. Ведь я заплатил ей, думает он. Как шлюхе, можно сказать, продолжает он. Даже дороже, размышляет он, вспоминая, как они с друзьями угорали над разворотом журнала «Флирт». Если я накину еще столько же, согласится ли она сделать мне минет, думает Андрей.

Прямо тут, в углу комнаты, он будет стоять у стены, а она опустится на корточки, все так же в одних туфлях, расстегнет ему джинсы и отсосет. Потом она игриво вытрет рот и скажет ему, что он симпатичный, и что потом пусть пришлет кадры со съемки, она выложит их у себя в Контакте, там у нее много подписчиков, и ей приятно, и ему дополнительный пиар. Но глотает ли она, задается вопросом Андрей. Или за это тоже нужно доплачивать, как шлюхам? Алина идет обратно, издалека махая рукой Андрею. А если у нее есть парень? Может, она вообще замужем? У такой красотки наверняка должен быть мужик. Красивый, накачанный, богатый. Или некрасивый, дряблый. Но очень богатый. Иначе не бывает. Но это необязательно означает, что она не сосет за деньги, лихорадочно прикидывает Андрей.

— Извини, пожалуйста, — говорит Алина, мило улыбаясь и забираясь на подоконник. — Можем продолжать.

— Кто это был? — неожиданно для себя спрашивает Андрей. Как будто он ревнивый муж, которому Алина обязана отчитываться обо всех своих телефонных звонках. Он густо краснеет.

— Да, ошибся кто-то номером! — просто и по-деревенски певуче, с едва уловимым архангельским акцентом отвечает Алина. — «Але-але…», ничего не поняла. Не знаю, кто это!

Она располагается на подоконнике, ветер треплет ее волосы, она смотрит на свою грудь, потом на Андрея, и почти по-мальчишески спрашивает:

— Ну чего, погнали дальше?

Дуэт “Романтика”

В вагоне утренней электрички не совсем молодая пара, представившаяся дуэтом «Романтика», исполняет кавер на какую-то старую песню из репертуара радио «Ретро». Она — в нелепом розовом пуховике «спальный мешок», черном шарфе с блестками и на невысоких учительских каблуках, в которых можно почти не устав проходить целый день, при этом вполне отчетливо обозначая свою женственность. Он — в куртке из кожзама и брюках, волосы немного набриолинены — успел утром мазнуть, задержавшись у высокого зеркала в темном коридоре, когда уже торопились на первую электричку.

Они поют под минус, который звучит из маленького задрипанного комбика, для надежности закрепленного синей изолентой на железном каркасе от «сумки-тележки» — как те, с которыми бабульки ездят в метро с одной окраины на другую.

Девушка поет, манерно положив руку на ручку тележки с комбиком — как если бы это была крышка рояля. Как если бы это была крышка белого рояля в доме со стеклянными стенами на берегу океана, где развеваются занавески, где умеренно ярко светит вечернее солнце, где только он и она. Он — белозубый смуглокожий продюсер в белом костюме, с которым даже не противно переспать, и она — в черном коктейльном платье, с рассыпавшимися кудрями и без каблуков. И ей все равно, что сквозь шкуру под ногами проступает железный залепленный жвачкой пол, что дом немного покачивает, и что на прозрачных стенах тут и там видны желтые круги и трафаретные надписи «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ».

Она медленно обходит рояль, стараясь не шататься, подходит к продюсеру, на ходу вытаскивая из волос заколку — не как дешевая сучка, готовая отдаться первому встречному за славу, не как робкая девственница, но как опытная и знающая себе цену женщина, которая не принимает поспешных решений, которая сама выбирает, кто будет обладать ее телом и насколько полной будет его власть.

Продюсер ставит на столик бокал вина, она кладет ему руки на плечи, он обнажает зубы в хищной продюсерской улыбке, такой же классической и традиционной, как очки Ray-Ban, как бомберы Alpha Industries, как сигареты Marlboro…

Внезапно дом очень сильно накреняется — так сильно, что она уже не может удержаться на ногах, и, вместо того, чтобы грациозно опуститься на колени к продюсеру, полностью продемонстрировав изгиб открытой спины, неуклюже валится на него всем телом. В попытке сохранить равновесие она хватается за его пиджак и опрокидывает бокал вина на столе, заодно выбивая из его рук сигару, которая падает на белые брюки и начинает прожигать в них абсолютно не эстрадные, не топовые и не фешенебельные дыры.

Продюсер, вместо того чтобы поймать ее, с неожиданной прытью и сноровкой группируется в защитную позицию и, отстранившись, продолжает наблюдать за ее падением. Его лицо одновременно выражает легкое недовольство и бесчувственное любопытство, что в целом придает ему хитровато-злобный вид.

Когда она достигает пола, он подтягивает под себя ноги и, глядя на нее со смесью отеческого укора и подростковой насмешки, отрывисто произносит:

— Женщина! Аккуратнее!

В его ставшей ехидной улыбке проступают металлические зубы, его белый пиджак оказывается грязно-серым пуховиком, а бокал вина, который он в последний момент виртуозно спас от падения — банкой пива «Охота крепкое 9%».

— Аккуратнее надо быть! — повторяет он. На окончание фразы приходится короткая отрыжка.

— Извините, — добавляет он, обращаясь к сидящей рядом тетке в черном пальто с начесом. Та понимающе кивает. Она понимает и отрыжку, и тот факт, что падение женщины на ее соседа заслуживает осуждения. Она считает нужным обозначить свое согласие голосом:

— Женщина, вы под ноги-то хоть смотрите себе иногда! — говорит она.

Упавшая девушка тем временем поднимается и начинает приводить себя в порядок. Ее пуховик помялся, шарф чуть съехал, но в целом все в порядке, криминала нет.

— Зай, ну ты че… — слышит она за спиной.

Ее напарник помогает ей отряхиваться. Он не выключал минус, и как раз сейчас должен начаться припев, который они поют вдвоем в октаву — беспроигрышный хук их дуэта.

— Готова? — быстро спрашивает он, одной рукой поддерживая ее, а второй подкатывая к себе тележку с комбиком, чтобы пропустить выходящих в тамбур пассажиров.

Она поднимает голову и обводит взглядом вагон. На окнах слабо колышутся занавески. Ветер приносит теплый воздух с океанского побережья, который уверенно вытесняет перегар и пот. Ее ногам тепло в удобных учительских туфлях. Она стоит на шкуре посреди большой светлой комнаты, в которой нет никого, только она и рояль. Сессионщик за роялем просто делает свою работу, он профессионален и незаметен. Аккуратный динамик с деревянной обшивкой, зачем-то встроенный в потолок, хрипло сообщает: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Маленковская». Девушка кладет руку на крышку рояля. Пианист плавно начинает играть пре-хорус.

— Да, — спокойно отвечает она одними губами, — готова.

В глубине комнаты открывается дверь и через нее элегантно и как бы извиняясь за вторжение просачивается продюсер в белом костюме, жестом прося не прерываться.

Green Card Lottery

Сегодня ехал в электричке и переслушивал последний альбом Маккартни “NEW”. Было раннее субботнее утро, туман над рельсами, небольшие группки алкашей и гопников, бродящие по платформам и вдоль заборов, почти пустой вагон и за окном микрорайоны Москвы, медленно входящей в предзимний анабиоз.

Я слушал трек “Queenie Eye” и вспоминал клип на него, в котором Джонни Депп так же как я просто сидит с айподом и наушниками в ушах, потом появляется Макка, потом еще кто-то, потом Кейт Мосс пляшет на столе, а Мэрил Стрип отрицательно качает головой в ответ на ее приглашение присоединиться. Я вспомнил, что Джонни Депп дебютировал на большом экране в первой части «Кошмара на улице вязов», которая вышла в 1984 году и которую я в 90-х посмотрел с родителями и сестрой в очень плохом кинотеатре в нашем военном городке, после чего не мог спать без света несколько месяцев.

Наш городок был населен в основном семьями молодых офицеров-ракетчиков, которые в случае третьей мировой войны должны были выпустить ядерные ракеты по Америке. Большей частью это были интеллигентные, подтянутые, красивые мужчины, которые утром в фуражках и кителях или шинелях — в зависимости от времени года — уходили на службу за забор секретного НИИ по узенькой дорожке, пролегающей через просторный двор, поросший одуванчиками, покрытый сухой травой или ровным слоем снега с лыжными дорожками. Вечером они возвращались домой — если не нужно было оставаться в ночном патруле — и дома их ждал вкусный суп на курином бульоне с фрикадельками, сваренный заботливой женой, томик Ф. Скотта Фитцджеральда, самиздаты Аксенова и Наймана, бобины или, — если тебе повезло и кто-то из твоих близких работал в советской дипмиссии, — то новейший хайфайный магнитофон Panasonic с двумя деками, радио и возможностью переписывания с кассеты на кассету.

Моему папе повезло, и у нас был именно такой панасоник. Он стоял на столе у стены и аккумулировал на себе все внимание. Я лежал в кроватке, мне было два, я не умел говорить, но я слушал музыку, и это были The Beatles. Они заполняли все пространство маленькой комнаты, делали ее светлой, теплой, защищенной от холодного внешнего мира, которому оставалось только тихонько поскуливать и замораживать стекло балконной двери. Где-то там, в этом внешнем мире мама с папой были на почте, отправляли заявку на участие в национальной лотерее США по розыгрышу грин-карт. Те дети, чьи родители выигрывали в этой лотерее, уезжали в Америку, навсегда оставляя Россию с ее морозными узорами в своих смутных младенческих воспоминаниях и попадали туда, где новые панасоники были в каждом доме, Голливуд — в соседнем квартале, а сериал «Друзья» — в оригинале по телевизору.

А те, кто не выигрывал, шли в садики в военных городках, вдыхали запах парного молока темным зимним утром, ели овсяную кашу, играли во вкладыши Turbo и Love is, в фишки, в радугу и лизуны, пародировали Ельцина, шутили над Пугачевой, шли в школу, обливались шипучей колой из первой в жизни банки, купленной за 4 талона, смотрели на видике у соседа «Капитана Пауэра», смотрели на черный белый дом, на танки, на триколоры, на цветные костюмы и золотые цепи, на блестящий пиджак Валдиса Пельша, на пустые полки, на опустевшую дорожку через двор, через снег, через собачьи какашки и весеннюю хлябь.

Сидя в пустой квартире и с еще не расклеенными после зимы окнами, изнывая от безделья на каникулах, пока мама с папой были где-то во внешнем мире на заработках, я подходил к своему приятелю панасонику, такому же 8-летнему как я, по-прежнему стоявшему на самом видном месте, и ставил белую кассету, которая называлась “The Beatles — Greatest Hits”. Выводил громкость на максимум, открывал окна и высовывался во двор, чтобы посмотреть на реакцию людей — поднимают ли они головы и оценивают ли мой вкус? Наша квартира была на седьмом этаже, поэтому внизу почти ничего не было слышно, но мне казалось, что некоторые прохожие замедляли шаг, как бы прислушиваясь, и одобрительно кивали. В основном это были взрослые. Девчонки равнодушно проходили, не останавливаясь — они слушали «Руки вверх» и «Демо», — парни шли, ссутулясь, мимо — им был интересен рэп, металл или «Кино», — бабульки просто не слышали, а люди среднего возраста удивленно замирали, поднимали голову и искали глазами окна квартиры, из которой доносилось «Щщщ! Ту-ду-ду-ду… (Бас.) Та-да-да-да-да-да-да-да-да… (Ринго по томам.) Щщщ! (Леннон поет.) He wear no shoeshine, he got toe-jam football, he got…» Я не знал, что значат эти слова, потому что не знал английского, но меня так цепляла их фонетика, мне так хотелось поделиться своим восторгом с остальными, что я не мог придумать ничего лучше, чем втихаря взять у мамы из шкафчика мел, которым она писала на доске в институте, и воспроизвести то, что я слышал, русскими буквами на стене подъезда.

Я напевал эти песни в школе, на тренировках в сыром подвальном клубе восточных единоборств, ковыляя за парту с двойкой в журнале и ныряя в пахнущий хлоркой холодный бассейн на физкультуре, и когда вдруг на уроке МХК наша прогрессивно мыслящая учительница музыки, у которой постоянно было немного трагическое выражение лица, вызванное характерным изгибом нарисованных бровей, объявила, что сегодня мы будем изучать творчество The Beatles, мне захотелось вскочить и закричать: «Да я его уже знаю! Я сам его изучил!» Она поставила нам Because с пластинки, предварительно объяснив, что Пол Маккартни и Джон Леннон в своем творчестве удивительным образом соединили джаз и цыганские напевы, и именно благодаря этому стали популярны. Я украдкой смотрел на одноклассников, на их лица, которые были обращены к окну, где был конец весны, конец века, конец тысячелетия, конец школы и начало двухтысячных, института, попоек, сигарет, ню-метала, эмокора, софткора, построка, шугейза, сэдкора, топмэна, старбакса, айфонов, макбуков, маршей несогласных, выборов, протестов, снега, весенней хляби, одуванчиков, сухой травы, заасфальтированной тропинки, заросшего густым кустарником забора секретного НИИ…

Электричка подъезжала к Москве. В вагоне по-прежнему почти никого не было, кроме пары ранних пассажиров. Две женщины впереди меня о чем-то перешептывались. Обычно так говорят воспитанные люди, которые стараются не беспокоить окружающих своей болтовней, отметил я про себя. Возможно, они тоже когда-то были заботливыми женами офицеров в городке романтичных ракетчиков. Возможно, у них тоже когда-то был постер Элвиса и сорокапятки на рентгеновских снимках. Возможно, они тоже проиграли в лотерею и остались здесь, хотя им мечталось помахать рукой своей отмороженной стране с борта трансатлантического лайнера.

Возможно, когда-то они катались на точно таких же электричках — я окинул взглядом вагон — да, они были точно такие же, только надписи в тамбурах были сделаны краской по грубому трафарету. За окном у них тянулся точно такой же как у меня, только черно-белый и зернистый пейзаж, в котором не было некоторых домов, в руках у людей не было телефонов, в ушах не было наушников, в метро не было автоматов, они опускали жетоны в турникеты и спешили купаться в бассейн «Москва», а зимой они ехали на флэт к кому-нибудь, у кого был проигрыватель, и кто знал, что два пальца — это значит “peace”, а четыре — это альбом Led Zeppelin. Кому-то из их тусовки делали замечание на улице за длинные волосы, кому-то цокали бабки в автобусе за короткую юбку и черные колготки, а кто-то был мажором и носил настоящие, не ушитые джинсы, и все они слушали битлов. И битлы говорили им: “We can work it out!” Да все нормально будет, говорили они. Все это херня — эта ваша холодная война, эти ракеты, этот совок, эти тараканы в столовой. Это все лажа, забейте на это. Все будет зашибись, никакие ядерные бомбы никуда не полетят. Главное — это красивые девчонки.

Я вышел на Ярославском вокзале, не торопясь пошел к метро, чтобы дослушать трек.

“She came from Chichester to study history… She had removed her clothes for the likes of me” — пел Пол. Да нормально все, подумал я, никто не хочет ни с кем воевать. Никому не нужна никакая война, никому не нужен никакой железный занавес и отключение интернета, главное — это красивые девчонки.

У турникетов я столкнулся с крупным мужчиной, на котором под курткой из кожзама красовалась футболка с Путиным в черных очках и надписью «Своих не бросаем». Он двигался важно и не спеша, широко расправив плечи, словно боясь разочаровать человека на футболке. Встав на эскалатор, я достал телефон из кармана джинсов, чтобы проверить почту. Не было новых сообщений, кроме ежемесячной рассылки “U. S. Green Card Lottery”. Я пометил ее звездочкой, чтобы прочитать позже.