Коридор

Внезапно я понял, что с конца 90-х, когда я зарегистрировал свой первый почтовый ящик и впервые испытал странную потребность обновлять страницу в ожидании ответа, — с тех пор прошло немало времени. Не то чтобы прям много, но, кажется, досточно, чтобы сказать, что я помню то, что было еще до этого.

Волшебное предынтернетное время, когда существовал мир вещей. Время, когда можно было поступить на физический, а можно — на химический, и узнать точно, какой лучше, можно было только придя и пощупав. Обычные стены против кафельных стен, большие бутылки против маленьких бутылок, полуразложившееся бревно, плывущее по черной воде в настоящей тишине и подлинной пустоте, не прерываемых ни шипением в наушниках, ни короткими радиоволнами.

Когда мне было шесть, и мои волосы только-только начали темнеть, а мой язык только-только научился вырабатывать словесную сажу, когда я только начал улавливать низкие частоты в речи взрослых и стал догадываться о глубинах человеческой печали, над которой меня держал тонюсенький детский лед — в то время почти все было настоящим. Люди еще не научились писать поддельные новости, создавать фейковые профили и заходить на запрещенные сайты через прокси. Когда кто-то врал, у него обильно выделялась слюна, и в уголках глаз скапливалась похожая на слезу, но на самом деле другая, специальная лживая жидкость. Никто еще не мечтал о тысячах подписчиков, не жалел об отправленных сообщениях и ошибках автокоррекции, никто не знал, что это за ощущение, когда твоя бывшая лайкает твой позапрошлогодний приватный пост. Не было маленьких светящихся прямоугольничков, не было непрочитанных уведомлений, зимний пейзаж тек неразрывным однородным полотном от одного желтого окна с зелеными обоями к другому желтому окну с синим абажуром.

Я стоял на скрипучем заусенчатом паркете, ранним и несовершенным методом интерполяции превращенным в гладкую плоскость в пространстве [-1, 1]. Было раннее зимнее утро, я стоял и смотрел, как уходит вдаль подмосковный ландшафт. Вроде бы, не совсем правильно будет сказать: «смотрел, как уходит вдаль», но на самом деле это было именно так, я стоял, а он уходил, я был недвижим, а пространство шло, я откусывал кусочек кожи на нижней губе, а бородатые дядьки с заправленными рубашками из Массачусстесткого технологического, старея и кашляя и исчезая, читали одни и те же лекции по алгоритмам обновляющимся лицам будущих властителей дот ком, фаундеров тек стартапов, си и оу и си ти оу, я сокращал лицевые мышцы в зарождающемся то ли «кха», то ли «апчхи», а четыреста миллионов микроворсинок вздымались и ложились в зачарованных вздохах и возгласах восторга в душной комнате, где худощавый человечек в слегка поношенных кроссовках и водолазке презентовал что-то очень большое.

Из-за своры кучерявых тучек, из-за размеченных скучающими взорами клетчатых занавесок на меня надвигались еще почти неразличимые звуки модема, еще пока не занятые простые адреса еще пока не существующей почты GMail, клацанье больших клавиатур, стоны из зернистой порнухи, шокирующие видео, статистика самоубийств, обновления статуса и фронтальные фотки. На еще только намеченном простым сплошным rgb(0, 0, 1) голубом EGA-шном небе проступали неотвратимые и непоправимые горы интернета, вековые ясени соцсетей и этажи блогосферы, рои писем-разводок от щедрых наследников умирающих миллионеров и все сразу каталожные фото всех когда-либо существовавших интернет-магазинов, сжатые в одну супергорячую сингулярность. Я стоял и сжимал-разжмал кулачки, сопел и раскачивался, не зная, то ли мне идти, то ли остаться, то ли бежать, то ли не двигаться, то ли стареть, то ли оставаться вечно молодым.

Я уверен, что у каждого в детстве был этот момент — прозрачное, яркое, неизвестно какого дня, месяца, года и тысячелетия раннее утро, такое пустое и бесшумное, что почти нежилое, в том смысле, что единственное дышащее в нем — ты, и единственная влага — в уголках твоих глаз. В этом утре, лишенном всяких признаков времени, ты стоишь в длинном размытом коридоре, ты знаешь, что не спишь, и во все стороны от тебя простирается несвершившееся. Ты вдыхаешь — и оно приближается, ты выдыхаешь — и оно исчезает в дымке. В этот момент ты словно видишь жизнь всю разом, но не как целостную картину, а как разобранный пазл, который взорвался и завис вокруг тебя в невесомости. Перегруженный информацией ребенок, проснувшийся раньше всех, раньше самой эволюции и собственной еще не прожитой жизни, которая ворочается в фабричных клубах, куда ты встал, бурчит она, еще утро, ты стоишь, и слушаешь, с распахнутыми глазами и открытым ртом, как все дети, переживающие этот шок, это intro to life, ты слушаешь и не понимаешь, видишь прибой, и не знаешь, что это за океан, читаешь вывески и не понимаешь, что за город, и какой язык, и кто говорит, и только спустя миллиардную долю секунды, пока адроны, лептоны и еще не подтвержденные экспериментально элементарные частицы в отчаянной спешке протискиваются через закрывающийся коридор между было и будет, пока свет от яркой короны солнца пересекает пустоту между горизонтом и твоим бездонным зрачком, заодно проскакивая десять насупленных поколений и четыре с половиной волны эмиграции, — крохотное мгновение, которое для тебя было вечностью, — за окном срывается шапка снега, обламывается сук, ворона толкается сильными лапами, стартует грузовик, сквозняк распахивает дверь, и ты видишь свой результат: четыре утра, первое марта две тысячи сто девяносто шестого. Ваша планета — Марс.

Сегодня не надо в школу.

Advertisements

ОРЗ

Каждый раз, когда я болею каким-нибудь безобидным ОРЗ, мне кажется, что я умираю: мои руки истончаются, моя челюсть перестает делать «чавк», мой голос становится глуше, волосы становятся реже. Я думаю — с чем это может быть связано? Я был недостаточно уважителен по отношению к богу? Шутил шуточки, жал лайк под демотиватором «Если ты Иисус — хлопни в ладоши!», слушал death metal, что-то еще? Или дело просто в том, что моя волновая функция коллапсирует, потому что пришло время, потому что таковы значения необсуждаемых глобальных переменных в нашей бесшумно расширяющейся вселенной? Или, может быть, мне просто кажется — шевелится где-то в голове такое подлое чувство, которое испытывал еще когда был малышом: когда лежишь под мокрым одеяльцем, тебя колотит твоя температура, ты сворачиваешься личинкой, смотришь в глубь рисунка обоев, где рассаживаются неорганические альты и гобои, и улавливаешь одним, не заложенным ухом — то ли писк, то ли вой — что-то, заводящееся в липкой евстахиевой трубе, набирающее силу и духовую мощь. Что-то, что только ты один слышишь, пробивающееся к тебе через тысячи неслучившихся, лишних исходов решающих моментов твоей маленькой человеческой жизни, через миллионы неиспользованных хлестких выражений и так и не стекшихся обстоятельств. Через возможные, маловероятные, взаимоисключающие варианты твоего собственного прошлого, наполненного тощими, одинаковыми во всех сценариях твоими собственными очертаниями, к тебе процеживается, выступая на поверхности горячего лба и ступая по животу мягкими кошачьими лапами, почти неуловимое, едва различимое, светящееся тусклой точкой в толще микрорайона в четыре часа ночи, слабое, как сигнал уходящего за горизонт «Вояджера», но все же достаточно разборчивое: «Уважаемый абонент! Ваш баланс меньше 30 рублей. Пожалуйста, пополните ваш счет».

***

С высокой березы падает лист
Он отделяется и падает вниз
В тот самый момент когда от сатурнианского кольца
Отделяется невидимая глазу неживая пыльца
Которая рассредоточивается и забивается между надежными металлическими шестеренками
Исследовательского зонда «Кассини»
Тщательно продуманного и сконструированного и собранного
На побережье Юнайтед Стейтс оф Америка
Которое он позже покинул вися на быстро сгорающей дымовой шашке
По крайней мере так это выглядело издалека
И отражалось в темной глади Индиан-ривер
Что на противоположной стороне Земли от города Королев Московской области
Где собственно почти завершил свое движение вышеописанный лист
И уже нельзя сказать однозначно наверняка
Что верх это действительно верх а низ действительно низ
И только когда ты закрываешь глаза
Оставляя всю видимую вселенную за
Пределами московской кольцевой автодороги
А также Садового и третьего и еще недавно открытого Центрального транспортного концентрических колец
Когда съеживаешься под мокрым одеялом
В одну точку с бесконечной массой и бесконечной температурой
В переломный момент битвы вирусной РНК и антител
Одетых в кое-как скроенные подсознанием костюмы твоих бывших однокурсников и друзей
Задумываешься а что если это не просто ОРЗ
Что если это и есть бесславный конец
В тысячах миллионов километров от Земли
С заклинившим от инопланетной пыли поворотным механизмом
И вместе с разрывом последней водородной бомбы брошенной наугад в армию гриппозных зомби
Ты внезапно пробуждаешься садишься на постели
Спускаешь на паркет дрожащие ноги-палочки
В самом конце запомнившейся только жаром и удушьем недели
Ты лежишь на спине
Уцелевший
Выживший

Очередь в туалет

Приснилось, что я снова вожу свой Mark VIII, приезжаю на нем в какой-то старый город вроде Львова или Питера — с обшарпанными зданиями, брусчаткой, красивой, но задрипанной архитектурой. И внезапно мне начинает дико хотеться сходить в туалет по-большому. Время — ранее утро, все кафе закрыты, я езжу по улицам в поисках общественных туалетов, но ничего не нахожу, и в отчаянии решаю попроситься к кому-нибудь в квартиру. (В реальной жизни я бы посрал на улице, но это же сон.) И вот я захожу в один подъезд (с прозрачными дверями, кстати), и вижу там под лестницей, где обычно ставят коляски и велосипеды, большой красивый унитаз — такой же как дом, потрескавшийся, покрытый пылью, но сохранивший аристократичный вид. На этом унитазе сидит мужик в шляпе. Увидев меня, он улыбается и приподнимает шляпу: «Доброе утро!» Сверху раздается шум — по деревянной лестнице спускаются молодая женщина и ребенок. «Доброе уууутро!» — радостно кричит им через плечо мужик на унитазе. В этот момент раздается громкий пердеж, и ребенок начинает смеяться. Смеется и мама, они подходят к мужику и непринужденно обмениваются какими-то новостями. Мужик, держа в руке туалетную бумагу, делает старомодный жест в мою сторону, как бы представляя меня своим соседям.

— Добрый день! — здороваются они со мной. — Вы сюда, да?

Я понимаю, что ответив «Да», я вынужден буду потом воспользоваться этим туалетом, но ответив «Нет», поставлю себя в еще более неловкую ситуацию, потому что — а зачем еще тогда я зашел в этот подъезд?

— Э-э-э… Простите, я не местный… Скажите, а у вас есть… ЗАКРЫТЫЕ туалеты? — выдавливаю я из себя.

— Простите? — переспрашивает дама.

— Закрытые? — удивленно поднимает брови мужик.

— Ну… — я пытаюсь мимикой и хаотичными жестами передать свои сомнения по поводу интимности процесса.

— Ааааа! — восклицает наконец мужик, театрально запрокидывая голову. — Простите, мы привыкли просто уже. Понимаете, это ДОРЕВОЛЮЦИОННЫЙ дом, их строили всегда с туалетами на лестнице.

— Чтобы барин мог проследить за прислугой, — объясняет женщина.

— Да, это вообще для прислуги туалет, но мы пользуемся, — подмигивает мужик.

— А барин у нас вот! — дружно смеются все и показывают на грузного дядьку, спускающегося по лестнице.

— Таааак, что тут у нас?! Очередь в туалет?!! — зычно спрашивает он издалека. — Вот негодяи!!!

В этот момент унитаз освобождается и мужик в шляпе делает очередной старомодный жест в сторону сиденья, как бы приглашая меня занять его место. Молодая женщина смотрит на меня с интересом. Ребенок похихикивает. Грузный дядька преодолевает последние ступеньки и собирается поздороваться со мной за руку. Все смотрят на меня и улыбаются. И в этот момент я наконец просыпаюсь!