Сколько

Сколько людей ютится по чистым квартирам с наборной мебелью 90-х
Сколько лучших девочек и мальчиков в режиме ожидания
свернувшись калачиком неслышно дышит чутко спит
В пространстве между черным креслом-диваном с омывающей его белой кружевной занавеской
Через которую просеивается тусклое сияние Строгина
И массивным шкапом типа стенка
На полках которого ни Чехова ни Куприна
Ни даже Коэльо
Ни умных фоторамок
Ни грамот ни дипломов
Только кот
Сколько флагов Великобритании
США
Евросоюза
Южной Кореи
Японии наконец
Пришпилено на слабых обоях третьего поколения
Под которыми еще обои
И еще
Под которыми пожелтевшие газеты
С трешовым как мы бы сейчас сказали контентом
Еще из тех времен когда гремели литые дверцы лифта
И замирали каменея вместе со складками лохматого одеяла
Уплотненные и тесно переплетенные пары
Недочищенных троцкистских элементов
Сколько жизни в неподвижных монолитах
Уходящих в синий градиент после третьего ряда
Даже после профессиональной ретуши ин-хаус дизайнера
Вызывающих только одно желание сглотнуть
Сколько накачанных и расслабленных мышечных волокон
Белка
Глюкозы
Неловких моментов и разрешенных диссонансов
Шорохов ковров
Прокуренных лестничных маршей
Моделей солнечных систем
Видимых
Параллельных
Вселенных
Сколько
За каждым из зашторенных окон
Играющим свою роль в панельной саге сумерек Подмосковья
Между первым и вторым кликом
Глубоким вдохом и медленным выдохом
Нижними зубами и верхней губой
Кропотливо воссоздающими голландское «w»
Деревянными правой ногой и левой рукой
Упорно повторяющими приветствие Солнцу
Между ванной и туалетом
В тесной так называемой прихожей
В смешении двух здоровых молодых слюн
Зарождается распадается и снова оживает и теплится
Непроизносимая
Нерациональная
Надежда

Advertisements

Мувинг

В мувинговую компанию срочно требуются сотрудники. Один хелпер и один драйвер, обязательно с калифорнийским лайсенсом. Территориально Сан Хосе, пишешь ты, без дефиса, повинуясь своим приобретенным рефлексам переселенца, которые превозмогли над врожденным русским литераси. «Превозмогли» же, да? В глазах вечно молодого человека с челочкой отражаются твои строчки, пока он листает ленту крупнейшего сообщества «Помогаем нашим», созданного для поиска работы, обмена информацией и просто приятного общения между бывшими соотечественниками. Давайте держаться вместе! Мы приехали сюда, движимые одним чувством, так почему бы не поддержать один одного на пути к нашей американской мечте)) Всем привет, печатает он, ну вылитый школьник, а на самом деле высокоэрудированный и опытный ведущий программист, я тут новичок. Разрешите представиться (думает, стирает — тупо, плюс напомнило о сборах на военке). Я недавно приехал, пока присматриваюсь, разбираюсь, что к чему. В долгосрочных планах найти работу по специальности и остаться тут жить, найти новых друзей и, как говорится, свить свое гнездышко… (Стирает. Губу-то закатай пока, Вась!) Как говориться— медлит и вспоминает фрагменты переписки из тех давних, как будто уже античных времен, когда вечера были черными и холодными, а время медленным и дешевым — когда она была обезоруживающе безграмотна, а он ослепительно искрометен. Мне нравиться, как ты шутишь, писала она. А мне нравятся твои глаза, отвечал он, осторожно выходя из зоны комфорта.

В долгосрочных планах — найти работу в сфере айти и новых друзей— Типа тех, что были в первых классах начальной школы, да? Когда весь мир шевелится и вращается вокруг тебя, как огромное животное, и вдруг из коловращения парт и гулких бело-зеленых коридоров навстречу тебе выходит вразвалочку блондинистый малый, смотрит на тебя с усмешечкой и такой: «Давай дружить!» И ты такой: «Давай!» И он такой: «Ну все, друзья». И через двадцать пять лет он опять усмехается тебе с фейсбучной картинки, смотрит, не моргая, и чеканит: «Всем либерастам в моей ленте, лелеющим свои влажные мечты свалить из Рашки, настоятельно рекомендую отписаться — можете не переживать, я по вам скучать не буду».

В долгосрочных планах, зачем-то по новой набирает он уже набранный текст — как будто это поможет, как в девятом классе на географии, когда ты стоишь у доски под старой заламинированной картой СССР, которую еще не успели заменить, — чешешь репу и монотонно повторяешь: Ангара впадает… Э-э-э… Впадает в… Вввэ-э-э… Интересно, что тогда у тебя даже не возникало мысли — как это — внутреннего протеста, дескать, а зачем тебе вообще нужна эта информация, все эти нелепые реки Сибири, у которых нет никакой логики, только тупая зубрежка, Ангара впадает в Енисей, Енисей впадает в Dior, Dior впадает в золотую Москву, Москва впадает во Внешний Океан, за которым пустота, Великое Ничто, из которого Эру сотворил Эльфов и Людей в году минус бесконечность, до начала мира as we know it. Баранов, я поставлю два, начинает географичка. Но Елена Юрьевна, включается преддвоечная сирена. Вано, в Волгу, неправильно подсказывает голос я первой парты — тот же самый, который спустя десятилетия будет в твоей голове озвучивать ядовитые политические пассажи.

В долгосрочных планах, реактивно печатают розовые почти подростковые пальцы тридцатилетнего программиста, найти работу и остаться (Cmd + Backspace) устроиться (Cmd + Backspace) задержаться (Select All -> Delete). Ангара-Ангара впадает-впадает, реверберирует память.

Всем привет, я недавно приехал, внезапно начинает диктовать откуда-то из непочатых глубин гештальта белогвардейская душа, залегшая между доминантными генами лагерей и кладбищ, эшелонов и танков, ищу работу, могу выполнять любые задачи — от комплексной разработки веб-сайта для вашей компании с нуля до погрузки / разгрузки (стирает) мувинга. Так, Баранов, все, садись— Зай, закрой глаза, полежи со мной еще пять минуточек. Помнишь то лето, которое мы провели у родителей на даче, как мы играли в волан на залитой солнцем поляне, на — как это? — шашлыке? — в — как это? — гамаке? — в забытом лаунже русского языка, в ста миллионах световых лет отсюда, на несуществующей земле, где пересекаются параллельные прямые, и Ангара впадает в Волгу. Когда ты и я умели задерживать время, так, что оно почти не шло, и ночи были практически бесконечны. И теперь, когда ты отпускаешь кнопку, географичка взревывает: «ДВА!!!», карта в четвертьвековом таймлапсе отшелушивается от школьной стены, бассейн «Чайка» высыхает под палящим солнцем среднерусского постапокалипсиса, и ты пишешь:

Добрый день, меня зовут Ваня, я недавно приехал, заинтересовала ваша позиция. Подскажите, в какой именно части Сан Хосе вы находитесь?

GAMES

Ориджиналли я из Подмосковья, живу тут почти полгода. Нет, рано, конечно, делать какие-то выводы, но не могу не отметить несколько вещей, которые лично на меня произвели глубокое впечатление. Вы знаете, я же родился в 80-х, и мое детство прошло вообще без всяких девайсов, мы даже считать в школе учились на абаках. Это такие счеты, как в магазине — их производили примерно 5000 лет назад в междуречье Тигра и Ефрата. Хотя, они, пожалуй, уже были персональным загоном нашей училки. «Моей второй мамы», как она себя называла, поблескивая бериевским пенсне. Anyway — компьютер появился в доме, когда мне было где-то 14, и я, разумеется, сразу стал играть. Эти игры, которые умещались на одной 3,5-дюймовой дискете и которые были у всех в рюкзаке — внезапно оказалось, что их десятки, сотни, тысячи, и все надо пройти — это как кокс, понимаете, стоит попробовать, и все, ты на крючке. Ну, я преувеличиваю, само собой — через пару лет они все устарели, компьютеры разогнались, зрачки сузились, время ускорилось, и я охладел к играм раз навсегда. Но где-то глубоко в моем подсознании осели образы: все эти яркие и ненатуральные аркадные ландшафты, по которым я составлял свое представление о загадочной стране на другой стороне планеты.

И вот сейчас мне очень интересно узнавать эту страну, как говорится, ин рил лайф. Понятное дело — интернет, фотки, сториз, перископы и видеотрансляции из чужой спальни — все это тоже было на разных этапах моего взросления, но самые первые — и потому самые важные — картинки мой растущий кортекс почерпнул из гонок, леталок и скроллеров ранних девяностых, за которыми я проводил часы и дни, еще до появления таких способов просирания времени как социальные сети и ленты новостей.

Когда я выглядываю из окна моей нынешней комнаты, я вижу кислотно-зеленые холмы, коричневые тропинки под идеально голубым небом с почти квадратными крохотными облачками и ползающие вверх-вниз по кварталам почтовые машинки с одинаковыми китайцами за рулем. Резкие и густые отдельные перелески торчат клоками на склоне утыканного радиовышками лысого холма над десятками приземистых одно- — ну максимум трехэтажных домиков с верандами и почтовыми ящиками, одинаковыми дверями и одинаковыми барбекюшницами в квадратных дворах. Теперь я понимаю: только здесь могли родиться ныне культовые EGA-шные пейзажи с плоскими зданиями, пожарными гидрантами и платформами, ездящими вверх-вниз на фоне стопроцентного #0000ff.

Я хожу по этим улицам, езжу в трамвайчиках, перехожу одну эстакаду по другой эстакаде и узнаю все свои пройденные уровни, всех замоченных монстров, встречаю подобревших и вышедших на пенсию боссов — тех, которых я не одолел, и которые в свое время не дали мне закончить миссию. Они сильно постарели — многие уже седые, у некоторых рак и отсутствие волос, некоторые на колясках с электроприводом, наиболее успешные живут в центре, но большинство ютится по комнатушкам на окраинах, а часть и вовсе бомжует и лежит в палатках под мостом. Они заняты своими делами, они смотрят сквозь меня и, конечно, не узнают во мне того веснушчатого парнишку, который прыгал им на голову на своем железном кузнечике и шмалял в них из своего бластера — вроде бы, детского и безобидного, но достаточно мощного, чтобы подкосились ноги и загудела голова. Оно и понятно — я сам повзрослел, на мне нет дурацкого желтого шлема и я предпочитаю обычные лестницы и лифты прыжкам с платформы на платформу.

Я перемещаюсь привычным быстрым шагом по системе параллельных и перпендикулярных переулков, перепрыгиваю собачьи какашки и ямы с шипами, заваленными бытовым мусором и насквозь проржавевшими, пережидаю лазерные лучи и разрезалки пополам — те немногие, что еще не разобраны на детали расторопными нелегалами, собираю монетки, нахожу ключи, открываю двери, перехожу с этажа на этаж.

В детстве мне всегда хотелось проникнуть за пределы игры — я пытался свернуть с гоночного трека и поехать к недостижимым скалам из красного песчаника на горизонте, направить самолет вверх и вылететь в открытый космос, перелезть через забор, запрыгнуть на крышу и увидеть весь остальной мир, спрятанный от меня программистами. Я догадывался, что он есть, я был смекалистым малым, я заходил в папину директорию GAMES, находил свой каталог VANYA и начинал изучать его содержимое на предмет скрытых файлов, где должны были храниться недостающие детали. Шел 95-й, масштабы были крохотными, и у меня хватало ума искать что-то большое, огромное — несколько мегабайт (напоминаю, 95-й) — оно должно было называться как-нибудь по-обычному, чтобы сбить меня с толку, но в то же время в его названии должна была содержаться подсказка — для тех редких смельчаков, что отваживаются искать правду, тэ е для парней вроде меня. Я перебирал папку за папкой, я лихо переключался между окнами, я освоил горячие клавиши, я устроился на работу, я научился писать циклы и называть переменные кэмелкейсом, придерживаться стайлгайдов, закрывать скобочки, удалять пробелы, не терять отступы, эффективно копипейстить, поддерживать код риюзабл и скейлабл, гуглить и тут же применять общепринятые паттерны программирования для решения нерешаемых задач, я собрал все бонусы, не потеряв ни одной жизни, я подобрал светящийся магнитный ключ, провел им по символически прорисованному кард-ридеру с двумя огоньками — красным и зеленым, — толкнул тяжелую изграффиченную дверь и вышел на крышу офисного центра в солнечном Сан-Франциско.

Дул сильный ветер, пакеты и листья и рваные шмотки вперемешку летели по сильно наклоненным улицам вверх и вниз, винтажные пикапы и кабрио шныряли туда-сюда, штришки самолетов пересекались в otherwise пустом голубом небе с двумя пикселоватыми облачками. Это была та самая крыша, я точно ничего не перепутал. Я окинул взглядом бликующий и кишащий транспортинками и людишками район, практически двухмерный — с парой многоквартирных домов и силуэтами небоскребов вдали. Космос был вверху. Земля была внизу. Слева и справа был дрожащий не первой свежести урбанистический воздух. Все монстры спали на своих этажах, смотрели свои сериалы по подписке, подбирали эмоджики, жевали свои наггетсы и крутили честно заработанные легальные косяки. Я прошел последний уровень, ни разу не достав бластера и не швырнув ни одной гранаты, собрал все очки и не встретил никакого сопротивления. Я был здесь один. Я ждал.

Было немного стремно, потому что, несмотря на все усилия, которые я вложил в поиски этого секрета, я никогда не был до конца уверен, что он существует. Честно — было ссыкотно, стоять вот так вот на краю мира с треплющейся на ветру прической, трепыхающейся трудовой книжкой, хлипенькой студенческой визой, колыхающейся московской рубашкой, пошаливающим под рубашкой постсоветским сердцем. Признаться, я почти потерял надежду и приготовился услышать противный звук «GAME OVER», который раздается, когда тебя разрезает разрезалкой, или когда ты напарываешься на шипы, и вверху экрана убавляется одно сердечко, я почти признал поражение и смирился со своей горькой участью, как вдруг откуда-то снизу наконец раздался знакомый восьмибитный блип и появилась плывущая по воздуху платформа. Она двигалась наверх — в потайное место, которое знал только я — место, где висит в воздухе тысяча монеток и одна золотая мороженка. Это был мой шанс, и я не мог его упустить. Mom, I love you but this trailer’s got to go, I cannot grow old in Salem’s Lot— Я подошел к краю и примерился. Башня сильно раскачивалась и скрипела, плиты под ногами угрожающе тряслись. С соседней крыши то и дело стреляла плазменная пушка, норовя попасть по ногам. Платформа то подъезжала ближе, то предательски отскакивала. Хищные рептилоиды внизу шевелили щупальцами и клацали ядовитыми зубами. Нельзя было больше медлить. So here I go it’s my shot, feet fail me not— Я глубоко вдохнул и, уже отрываясь от земли, подумал, как было бы нелепо сейчас стукнуться незащищенным лбом о край экрана.

Был поздний вечер в далекой душной Москве. Начало дачного сезона, конец четвертой четверти. «Ваня, ужинать!!! Сколько я буду звать?» — заглянула в комнату мама. Я слышал этот зов столько раз, что он вызывал у меня непроизвольное отделение слюны. Иду, иду, ответил я, ставя игру на паузу. Играешь опять, с осуждением сказала мама. Да я уже заканчиваю, отмазался я. Заканчивать же можно бесконечно. Я оставил большой, угловатый, тяжело дышащий пластмассовый компьютер изнывать на майской жаре и поплелся в сторону кухни, где меня ждали на столе чашка какао и две тарелки с куриным бульоном и картофельным пюре от дядюшки Бена, источающих густой пар и богатый химический аромат. Он поднимался над фотоскатертью, он вылетал через москитную сетку, смешивался с соседским табачным дымом и продолжал плыть на фоне квадратных форточек и кривоватых разноцветных кирпичей, заполняя клетчатые, сетчатые, дырчатые, прозрачные, неудаляемые моменты моего аналогового детства. Пюре съесть обязательно, сказала мама, как если бы от этого зависело все мое будущее.

Родина

В последнее время много пишу о 90-х годах прошлого столетия — времени, которое я застал подростком, и которое (в том числе по этой причине) было для меня невероятно густым и насыщенным — чего не скажешь о мерно зашпаклеванной трубе 2000-х и десятых. Я все чаще замечаю, что взрослые люди, мои папы и мамы, даже дедушки и бабушки, которым тогда было не пять и не пятнадцать, как мне, а зрелые 30 а то и 40, говорят об этом времени как о «лихом», «диком» и т. д. — адаптируя, в общем-то, официальную государственную метафору, когда-то метко закойненную Владимиром Владимировичем.

Выражаясь драматически — как я больше люблю — я наблюдаю процесс изнашивания недавней истории — когда она стирается, словно китайская джинса. Не перекраивается, то есть, и не изымается, а просто потихоньку превращается в труху, тонет в потоке коллективных памятей, погружаясь на уровень вселенского информационного шума, растворяясь в нем, как термик второй в раскаленном металле. Будучи чувствительным мальчиком из б. СССР с неустойчивой картиной мироздания, во многом построенной на косноязычных переводах Стивена Кинга и гнусавых сериалах 90-х, я внутренне содрогаюсь, представляя себе сникерсы, змейки, лизуны и инерционные машинки, а также прочие бесчисленные атрибуты моего странного детства, медленно и неумолимо превращающиеся в одну желейную грязно-зеленую массу, которую разные незнакомые люди, скользя мимо на сверхсветовых скоростях, помечают ярлыками «лихой капитализм» и «бандитская демократия». Здесь я, конечно, понемногу начинаю чувствовать себя несчастным аммонитом, чья счастливая и богатая красками эпоха вместе с ним и всеми его сородичами оказалась сплюснута в метровую каменную плиту с геологическим молотком и для масштаба, фрагментом чьего-то грязного ботинка и подписью «Косьвинский горизонт, турнейский ярус, западный склон» на стр. 2836 Большой геологической энциклопедии. Я как бы кричу из щелочек в кристаллической решетке: «Нет! Нас было много! Мы слушали Scooter! Мы ходили в трубах! Мы читали “Cool”! Мы влюблялись!». И кто-то большой и бородатый, вооруженный линзой и пинцетом, внимательно рассматривает меня, делает шлифы и пленочки и заключает в своей дипломной работе: «Девяностые годы XX века были не только эпохой “лихого капитализма”, но также периодом безудержного романтизма юных хулиганов, источник которого до сих пор является причиной споров в научном сообществе—». Потом встает из-за стола и такой: «Уфф, ну все, теперь можно пойти пироженку захомячить».

Девяностые годы прошлого века были большой прозрачной пустотой, в которой мы все внезапно повисли, едва успев научиться ходить. Они начались с того, что обдолбанный Господь Бог криво выделил все инструментом «Полигональное лассо», нажал Cmd + C / Cmd + V, закрыл не сохраняя и поместил наше испуганное и потерянное поколение в валенках и колготках на вырвиглазные космические обои из серии NASA Artist’s Conception. Весь наш класс, разношерстный и пискеловатый, нелепый и угловатый, очутился в вакууме, как на дурной фотожабе, где свидетель из Фрязино не отбрасывает тени, стоя на свадьбе у принца Уильяма. Как у хомяка, родившегося на борту МКС в условиях нулевой гравитации, не развивается навык переворачивания на животик, у меня не выработалось чувство патриотизма, о котором сейчас так часто говорят.

Моя родина лежит на субмолекулярном уровне, между атомами красителя «Зуко», внутри киндер-сюрпризов со сборными игрушками и до сих разлагающихся полиэтиленовых пакетов «Rave girl». Заглядывая в свою память, вытянувшуюся бело-зеленым лестничным пролетом от Подмосковья до Калифорнии, я вижу, как в калейдоскопе, мое прекрасное безоблачное детство с друзьями на баскетбольной площадке, на даче с трубочкой из борщевика, через которую можно плеваться горошинами, в осенней электричке на север с плеером в поясной сумке и сетчатой бейсболке «USA», в слезах на татами подвального клуба восточных единоборств, где от страха перед старшими замирало сердце и кровоточила растрескавшаяся на морозе губа. И как бы я ни старался, ни в одном из этих психоделических узоров я не вижу следов того, что можно было бы назвать «национальной идентичностью». Вот мы с друзьями ржем над голосом Ельцина, вот мама с папой заполняют анкету на участие в Green Card Lottery, вот географичка, ностальгически закатывая глаза, сравнивает территории «бывшего СССР» и «СНГ», вот сосед по парте на ИЗО рисует космический корабль со звездно-полосатым флагом и кривой надписью «U. S. AЯMY». Моя родина — это выдуманный островок асфальта с белой разметкой и покосившимся ларьком, лежащий посреди бескрайнего ярко-синего, как в EGA-шных аркадах, несуществующего океана. И когда сегодня случайный собеседник посреди разговора буднично интересуется: «So where are you from?», я машинально вспоминаю шестизначный номер военного городка, дома и квартиры, но вовремя спохватываюсь: «Sorry dude, it won’t make any sense».

Ароматы России

Прочитал недавно пост про «ароматы, посвященные России» — речь, конечно, не о запахах вокзалов и спортзалов, которые ты знаешь с рождения, потому что они были в родительской ДНК — а о престижной парфюмерии. В описании своей продукции разные бренды активно используют классические импринты вроде малины, Сибири, черного чая, который льется из золотого самовара в большую щедрую чашку на слоу-мо посреди бескрайней тайги с одной семьей на квадратный гектар и психоделическим миражом Казанского собора на фоне карликовой растительности. Я тут, конечно, кое-что додумал, но суть примерно такая. Мне стало интересно: а какой же аромат у меня ассоциируется с родиной? Чем она пахнет? Особенно сейчас, когда я провел некоторое время вдали от нее, и, по идее, должен чувствовать все детальнее и глубже.

Я заглянул в свою персональную бездну памяти — которая, кстати, выглядит, как бесконечная бело-зеленая лестница с трубой мусоропровода и такими, знаете, узенькими окошками на каждом этаже — перенюхал все мои школьные тетрадочки, все проездные и корочки, все заправки и пятитысячные купюры, а также фантики от жвачек и угловые булочные, включая ту, где теперь йога и стретчинг — перебрал все лифчики и трусики, начиная с середины двухтысячных, все кафешки и репетиционные точки, и, уже почти отчаявшись, на самом дне моей гулкой панельной тридцатитрехэтажки я обнаружил ее — помятую, сплющенную, выцветшую и почти неотличимую от плиточного рисунка, лежащую в контуре давно высохшей лужи, опустошенную, первую, лучшую.

Мой аромат, посвященный России — это аромат 0,33-литровой банки пепси, купленной за четыре талона в гастрономе рядом с папиным секретным НИИ и открытой (на пару с сестрой), вернее, взломанной дедушкиными плоскогубцами в обход правила рычага, посреди торжественно пустого стола на кухне ранних 90-х, под напряженными взглядами всей семьи, под синим абажуром, за тонкой занавеской, в прозрачной снежной дали с ровными рядами жилых кварталов.

Шипучие брызги летят из надорванной банки (в слоу-мо, конечно же), оседают на семейных фотках (еще чб) и розовых (с мороза) щеках, мама кричит (питч даун): «То-о-олько смотри-и-ите, холо-о-о-одная!», ты верещишь: «Дай отпить!», сестра отвечает: «Да подожди!», нескончаемая нота — не чая, не малины, не Сибири и не сальной свечи — но малоизученной, загадочной темной материи, начинается на кончике твоего языка и продолжается в будущее, где ты растешь, поступаешь, матереешь, садишься за руль, качаешь «Во все тяжкие», голосуешь, выбираешь, протестуешь, пакуешься, уезжаешь—

И позже, сидя на пустом океанском пляже, ты тянешь свой протеин шейк из спортивной бутылочки, смотришь на горизонт с его неподвижными баржами и мачтами и, слегка поморщившись, думаешь — эх, мать, скучаю по тебе, скучаю.

Вращение

Не могу сказать, что мне тут хорошо. Все странно. Все смешанно. Я часто думаю о Москве, о длинной лапе реки и кольцах метро, прямых спицах Магистральных и Парковых, прорезавших САО и СВАО соответственно, мысленно иду по ним, лечу как бы вместе с паром из ртов и шорохом подошв, собираюсь скупой слезой в уголке либерального глаза, сокрушенно взирающего на позднепутинский пейзаж и подпрыгивающего в процессе слегка костлявой ходьбы. Что за страна мне досталась, вопрошает чей-то чужой голос, зарождающийся где-то в груди и омывающий чьи-то чужие альвеолы, но не выходящий за пределы мужественно сомкнутых губ, возвышенных над черною мартовской лужей.

Я тебя люблю, говорит длинный розовощекий мальчик с рюкзаком красивой фиолетовопуховичной девочке, слегка немного приплюснутой в моей проекции всей этой действительности. Люблю тебя, слышишь, ты че не брала трубу. Да я, начинает она, и с ее ресниц слетает, крутясь в широкой панораме панельных новостроек, хитрая загогулинка птичьего пуха, я просто не слышала, что ты там шелестел, я шла по шоссе и шуршала сапожками, было шумно, уносит ее слова северо-восточный ветер, обдирает вещи с узких плеч, снимает пенку неподвижной стужи, поднимает, подкручивает, превращает в пиксель и застывает на поверхности Google Earth.

Я брожу по улицам непривычного городишки — не могу сказать, что совсем незнакомого; иногда останавливаюсь на перекрестке и словно вижу: Останкинская башня, «Продукты 24», желтые окошки, бетонные козырьки плоского дома на курьих ножках, вот приближается насупленный мужик— Но стоит сделать шаг, и картина разрушается, составные части разъезжаются по своим плоскостям, светящиеся окошки оказываются верхушками облаков, шпиль башни — худосочной веткой, а встречный мужик — просто облаком черных точек. Я обнаруживаю себя на компактном перекрестке внутри сверхкомпактного черного квартала суперкомпактного кластера больших и маленьких галактик, меня подбрасывает и переворачивает и пространственно искривляет, и на кончике результирующего вектора этого бесконечно сложного клубка движений я продолжаю свою незамысловатую прогулку домой из супермаркета с пакетом чипсов.

Затылок

Затылок впереди на эскалаторе, подавшийся вперед над чем-то важным — открытый и беззащитный, тонко чувствующий, в каждый момент находящийся между двумя желтыми фонарями и под прицелом как минимум одного блуждающего встречного взгляда. Прототип пассажира, заложенный вместе со станцией первой очереди, спускается вместе со мной в рамках одной системы координат, в одной и той же точке постсоветского пространства-времени под сводами тюбинга, метрами почвы и прослойкой воздуха, из которой мы оба черпаем наш подземный кислород. Он говорит: «Але? Але, это ты? Я в метро щас! Я говорю, в метро! Еду домой! Ты дома?»

Купить что-нибудь в магазине, спрашивает он, — может быть, макарон? Или тортик? Вы же там голодные, у себя в тридцать седьмом. Не голодные? Ну что ты мне рассказываешь. В общем, я взял сосисок и таких специальных быстрых супов, и еще парочку вафельных трубочек со сгущенным молоком. Я прочитал на упаковке, что ваше поколение в своем детстве трескало их с не меньшим удовольствием, чем мы в своем.

«Ты меня слышишь? — спрашивает он дальше, чуть-чуть скрючиваясь из приподнятого бодряка в тревожный интеррогатив. — Как вы там вообще? Как настроение? Как там Сталин? Приезжали к соседям? Что ты говоришь, повтори еще—» Ты прерываешься, говорит он, мам, ты пропадаешь, повторяет, сам начиная мерцать в потоке рюкзакастых пассажиров, носителей доминантного уплотнительного гена, почувствовавших приближение поезда и перешедших на бег.

Плохая связь, досадливо качает он головой, поворачиваясь так, что я почти вижу его профиль — высокий лоб, ниточку усов, условно обозначенные глаза и уши, к одному из которых прижат грубо прорисованный телефон. Тут плохая связь, отпадает его символическая нижняя губа, очень плохо слышно, высыпаются белые непломбированные зубы, совсем ничего не разобрать, à mon grand regret, из его тонких белых пальцев выскальзывают и летят вниз на ступеньки чистые подпиленные ногти, упрощаясь до схематичных новогодних конфетти, я под землей, произносит он, съезжая с оси и опасно накреняясь над горловиной маловероятной вселенной, я скоро буду, отделяется его череп, снова поворачиваясь ко мне затылком, в котором зияет наследственная дыра, складывается, как карточный домик, невесомый скелет из прямых и овалов, превращается в пыль и утягивается вместе с полотном эскалатора в безвоздушную темноту, восстанавливая баланс энергии.

Уважаемые пассажиры, доносится из динамиков под потолком не стареющий голос, пожалуйста, побыстрее выходите из вагонов, пожалуйста, побыстрее распределяйтесь по вагонам — пожалуйста, торопится женщина в распахнутом пальто, не препятствуйте закрытию дверей, при возможности, просит джентльмен в меховой кепке, проходите мимо и не оборачивайтесь; если вы заметили подозрительных лиц или опасные книги, смотрит из-за пилона прозрачный высокий студент, не прикасайтесь к ним не вступайте с ними в контакт, а если, засыпает на скамейке кулацкого вида мужичок, если вы все-таки упали в глубокую яму, ни в коем случае не пытайтесь выбраться самостоятельно — лягте между телами, лицом вниз, прижмитесь к земле и постарайтесь не шевелиться; и если вы все правильно сделали, вас обязательно, обязательно посчитают.