Street Map

Сегодня решил пройтись по старой Москве. Включил на повторе песню Athlete — Street Map и пошел. По Чистопрудному бульвару, заглядывая в арки и высокие окна, за которыми трехметровые потолки и пять поколений москвичей, через трамвайное кольцо, дальше, на уже ничем не напоминающий о недавних протестах проспект Сахарова.

Свернул на Мясницкую. Проходя мимо почтамта, представил, как в октябре 1917-го в него врывались решительные, мощные, недезодорированные бойцы, как они орали и махали флагами, и как в одноэтажных домах по соседству беспокойно подходили к окнам, не понимая, что происходит, красивые дорогие женщины.

Навстречу мне проплывали симпатичные студентки в платьях выше колен, с ухоженными лицами и блестящими ногами. Они становились прозрачными, и сквозь них бежали черно-белые большевики с оружием наперевес.

“One day… It’s gonna happen…” — пел Джоэл Потт в наушниках, и в прекрасную мелодию вплетались звуки улицы — гудки машин, шум из кафе, чей-то громкий разговор — они не мешали ей, не заглушали ее, наоборот —дополняли ее и делали лучше. Словно эту прогулку кто-то задумал, как будто у нее было какое-то особое, пророческое назначение.

Я шел, приближаясь к Лубянской площади, и передо мной мелькали в неестественно ярких телевизионных цветах люди, собиравшиеся на митинг у здания КГБ 22 августа 1991-го года. На них были дурацкие шмотки — какие-то полуджинсы-полуштаны, ветровки на резинке и с полоской, нелепые кроссовки c брюками… Они держались группами, курили, ныряли в переулки, перебегали дорогу. В окрестных домах беспокойно включали и выключали видик красивые дорогие женщины, не понимая, что происходит.

Из-за поворота мне открылась Лубянская площадь — как раз в тот момент, когда зернистый, телевизионный Феликс оторвался от постамента и стал падать, вступила ритм-секция. Меня обдало бензиновым воздухом от промчавшихся по улице наперегонки двух тонированных джипов.

Я перешел дорогу и зашагал к метро, пытаясь представить, как по перегороженной ежами пустой Мясницкой перебежками двигаются два бойца сопротивления, жестами показывая что-то друг другу, как танковый снаряд внезапно врезается в витрину «Библио-глобуса» с огромной растяжкой «НАВАЛЬНЫЙ — НАШЕ СПАСЕНИЕ», как контуженный боец зажимает уши и как в замедленной съемке разбрызгиваются затемненные зеркальные окна нового здания Вышки на другой стороне улицы…

“One day… It’s gonna happen, I don’t know when, I’ll be on your street…” — в полную силу поет Потт, струнные развивают мелодию припева, я окидываю взглядом почерневшее здание ФСБ и возбужденную толпу, сгрудившуюся вокруг БТР, на котором выступает Алексей, и спускаюсь в метро.

Из перехода доносится какой-то звук, который вносит диссонанс в финальные аккорды песни. И чем ниже я спускаюсь по лестнице, тем он сильнее, тем настойчивее и вульгарнее навязывает свою чуждую тему. Уже почти оказавшись под землей я понимаю, что это одна из тех отвратительных безвкусных песен, под которые в ночном переходе иногда пляшет разошедшийся снабженец после рабочего дня. И вот я вижу этого мужичка, простого животастого дурачка, самозабвенно приплясывающего под незамысловатую мелодию, — этого добродушного Шрека, химеру, результат 70-летней советской селекции, уничтожившей все прекрасное, все изысканное — все то, что способны были произвести красивые дорогие женщины на протяжении пяти поколений. Ветер уносит черно-белых и цветных призраков, остается только прозрачный сухой воздух душного столичного лета 2014 над пустым постаментом памятника Дзержинскому, над завешенным строительной сеткой и лесами зданием ФСБ и остатками старой Москвы.

Джоэл Потт отходит от микрофона в глубь сцены, я толкаю стеклянную дверь.

Advertisements

Для скептиков

Мне часто говорят, что я “выношу мозг своей политикой” и “шел бы лучше работать”. Эти две формулы в разных видах встречаются в арсенале многих аполитичных (или стоящих на грани аполитичности) людей. В общем случае это означает: “Оставьте меня, я так устал от вас!”

Перед вами стоит, зажмурившись и закрыв уши руками, хорошо одетый и приятно пахнущий взрослый человек с изможденным ипотекой лицом. Он просит: “Пожалуйста, не суйте мне газету Навального, я читаю айпад”. (Мне однажды так сказали, когда я агитировал в метро.)

Другой вариант: вы видите успешного бизнесмена, подтянутого и свежего, со своими странностями, серьгой в ухе и особой любовью к Кришне, он трезв и разумен, в его глазах читается мудрость, и почерпнута она не только из Бхагавад-гиты, но и из личного жизненного опыта, общения с госслужащими и социальными службами. Человек работал “на земле”, он видел коррумпированную государственную машину в лицо, и он твердо говорит тебе: “Пожалуйста, не показывайте мне расследования Навального, я мог бы вам возразить, но вы не поймете моих аргументов в силу их узкоспециальности и вашей некомпетентности”.

И, наконец, третий вариант. Вас с силой отталкивает неопрятный мужчина с выпроставшейся из брюк рубашкой и офисной сумкой SANACO, его лицо искажено злобой, от него пахнет трудоднями и вечерней “Балтикой №9”. Он говорит вам, ожесточенно поправляя съехавшие очки (как поправлял в 91-м, когда голосовал за Ельцина на первых демократических выборах): “Да пошел ты со своими выборами! Клоунада, блять. Еще и выбирать надо из этого цирка. Ну на хер!”

И все трое остаются дома 8 сентября. Один листает каталог “ИКЕА”, помогает сыну собрать радиоуправляемый вертолет, второй вдыхает кокс или медитирует, третий с ненавистью заколачивает дырки в заборе у тещи на даче.

Собянин побеждает, ракета падает в болото, раздается “бульк”, и мы с друзьями-романтиками идем строить новую.

Сегодня, к счастью, еще только 5-е число, и все, что я описал, это просто плохой сон.

Мои дорогие, любимые скептики. Я хочу попросить у вас прощения за все дискуссии, во время которых я закидывал вас аргументами, а вы от них уворачивались, словно от жужжащих сгустков дерьма, за все посты, в которых я стыдил вас за нежелание выходить на улицу и ставить палатку на Болотной. Простите меня за все это.

Я хочу попросить вас только об одном. Ведь мы же с вами все интеллигенты, правда? При всех наших различиях — мы читаем одни книги, слушаем одну классику, любим одних художников и восхищаемся, так или иначе, одними историческими фигурами. Мы все за свободу и демократию, при которой власть ротируется, чиновники сменяются и не присасываются к “кормушке”, а если присасываются, то их смывает струей выборов, как банный лист с жопы.

В России проблема — струя ослабла. Кран заржавел, надо поднажать. Одной рукой это сделаешь, да и двумя не получится — нужны миллионы рук, миллионы ног на улицах всех городов страны. Нужны палатки, мирный протест, бархатная революция, майдан, досрочные выборы, реформы, все, как вы любите. Это все не получится сразу, здесь много разных кнопочек и рубильничков, которые нужно включить и нажать, нажать и держать, чтобы, как в кино, приборная панель заглохшего космического корабля замигала разноцветными огоньками и раздался звук запустившихся двигателей.

Выборы мэра Москвы — это одна из таких кнопочек. И все, о чем я вас прошу, мои милые скептики — это нажать на нее. Откинуться в кресле. Закрыть глаза и расслабиться. Остальные мы сами будем нажимать, мы пойдем на митинги, понесем флаги, транспаранты, палатки поставим, мы будем пытаться запустить наш корабль дальше, пока остается кислород. И я верю, что у нас получится. Только с вашей помощью, друзья. В конце концов, мы же все один экипаж, и мы вместе застряли на этом безжизненном спутнике Сатурна. Помогите нам одним движением, чтобы мы поскорее вернулись домой.

Мое поколение

Как же я счастлив был сегодня видеть мое поколение на Тверской. Поколение хипстеров, модников, снобов — называйте, как хотите, — моих одногодок, которым от 20 до 30, и которые сознательно пришли, чтобы участвовать в событии, эпохально и исторично (эпично, как мы говорим) называющемся «народный сход». Нас было 100, 200, 1000, 4000, и ОМОН не разгонял нас.

Мимо мелькали лица, на которые в суматохе будней смотришь с самыми разными эмоциями — ботаники, гики, фрики, красотки, стервы, мажоры, нищеброды, инди-рокеры, говнари, качки, дрищи, попадались ухоженные дяди и тети, мелькали их жены и подружки, но в основном вокруг были молодые лица, и все открывали рты, хлопали и скандировали: «Свободу!», «Навальный!», «Россия без Путина!».

Пара раздраженных кавказцев с телками продиралась к тонированным машинам, припаркованым у «Националя», пара заезжих колхозниц хохотала от слова «митинг», шокированные туристы плавали в толпе, словно аквариумная рыба во взбаламученной речной воде, но тема молодости и адекватности звучала громче, чем капризное шалавино «бля, митинг устроили», громче, чем шипение водителей членовозов, застрявших в пробке, убедительнее, чем кряканье мигалки.

Постояв пару часов, мы пошли погулять вверх по Тверской, засели в «Старлайте», вернулись поздно вечером, и увидели все те же молодые лица и все то же наше поколение! Оно сидело на собянинских лавочках за 8 лямов, на поребриках, бродило вдоль цепи ОМОНа, шаталось по переулкам, делилось наклейками из штаба Навального, и вообще делало, что хотело.

Да-да, это «ничего не изменит», и Путин с его бандой говнюков и дальше будет воровать. 4000 человек — не помеха Якунинской сверхгибкой схеме офшоров. Юная девушка, с радостью констатирующая, что народ перекрыл Тверскую, не заставит рыбьи глаза Бастрыкина зажечься ужасом.

Власть не изменится после сегодняшнего митинга. Да ясный пень! Но если раньше в ответ на такой цинично-скептический комментарий я начинал сыпать аргументами и убеждать, почему надо ходить, почему важно верить в протест, бла-бла-бла, то теперь я спокойно и расслабленно отвечаю — да мне похуй, что у вас, скептиков, ничего не изменится. Изменилось в моей жизни и в жизни всех этих прекрасных молодых людей. Сегодняшний день стал из понурого будня с его офисом-обедом-метро-спальником днем солидарности и улыбок вопреки всему. Они — пидарасы в Кремле — посадили Алексея Навального, а мы — молодое поколение — пришли прямо к Кремлю и с улыбкой сказали им, что они пидарасы и Навальный — теперь каждый из нас, как Спартак.

И мне аааабсолютно пофигу, что нас не миллион, а 4000. Мы живем полноценной жизнью, в которой есть лучшие дни и лучшие моменты, а все что есть у наших безразличных сограждан — это секундное удовлетворение от испускания фразы «Ну и чего вы добились?». Мы добились того, что общаемся друг с другом на одном языке, и знаем точно, что наши замечательные красивые хипстерские дети будут спрашивать не о том, как мы с мамой успели на последний самолет Ужасная Москва — Солнечная Новая Зеландия, а о том, как мы с мамой ходили к оцепленному Кремлю, согревались чаем из термоса на Сахарова и повязывали ленточки на запертые ворота Красной площади. Гражданская позиция — это такая вещь, она как машина времени. Ты выходишь на площадь, и ты открываешь карту в своем будущем. Когда ты скажешь: «Я был там, и это я был частью сопротивления». Нет активности в настоящем — нет будущего. Так что вот ради чего надо выходить на улицу.

Валить

Вот все говорят — валить. Я вырос с этой мыслью, мои родители внушали мне с детства, что надо валить, что в Сраной Рашке делать нечего. Когда я поехал на языковую практику в институт им. Гете в Берлине, они хотели предложить мне «соскочить» — типа, остаться там после двух недель действия визы, стать нелегалом, но в последний момент передумали — мне было 19, я мог не справиться. (О самой идее мама рассказала мне позже.)

Потом, когда я окончил институт, мне постоянно говорили, что я должен уехать на стажировку. Есть какие-то мистические стажировки, практики, обмены, о которых бредят родители, думая, что отъезд по любой из таких программ равносилен эмиграции — главное уехать, а та-а-а-а-м — зацепишься, закрепишься, и — раз — ты гражданин США.

Мои одноклассники и однокурсники дрочили на Францию, Англию, Австралию, Новую Зеландию, я приходил к ним в гости и видел учебники, рабочие тетради, флаги на стенах и открытые вкладки с солнечными эмиграционными сайтами, мечтательно брошенные на этапе «Заполнить анкету» (потому что деньги на переезд еще непонятно где взять). Мы гуляли по Новому Арбату, Рождественке, Кузнецкому мосту и говорили о том, что, конечно, в новозеландских городах куда как спокойнее — нет всех этих машин, загазованности, постоянного ремонта и парковки на тротуаре.

Да, писали мне они через год в скайпе, тут все действительно так — никто не паркуется на тротуаре, никто не плюет, не отливает на стены административных зданий, и вообще ни на какие стены никто не отливает, потому что у них совершенно другая ментальность. Совершенно другая, соглашался я. И на дороге никто не перестраивается через две полосы, писали мне они несколько лет спустя, чуть повзрослев. И недвижимость тут совершенно доступная. И ментальность — совершенно другая, соглашались мы снова.

А потом наступил 2011-й год. Выборы в Госдуму. Утро дня выборов, когда мне почему-то захотелось мысленно обратиться ко всем, кто еще не свалил, со смешным и робким призывом пойти и проголосовать против «Единой России». Вечер дня голосования, протест на Чистых прудах, коллега на работе, на вид дядька, в действительности — на год младше, — который ушел пораньше со словами «Ну должен же кто-то». Счетчик участников митинга 25 декабря, прираставший сотнями на глазах, мой первый одиночный пикет на Красной площади, менты, задержание, Болотная площадь, проспект Сахарова, десятки тысяч лиц, сначала возбужденно-испуганных, потом счастливых, и наконец заговорщицки-смелых, прожженных, бывалых, неробких, но близких, приятных, красивых.

Стоя на «Белом кольце», проходя по Якиманке, поворачиваясь с факом в сторону Кремля вместе со всей толпой по команде Удальцова, сидя на Каменном мосту, убегая от ОМОНа по бульварам в день инаугурации и шатаясь за Навальным от Китай-города до Чистых, я был бесконечно счастлив, что не уехал, не соскочил, не эмигрировал, не свалил. Что у меня другая ментальность, что у меня грустное лицо, что я не улыбаюсь каждому встречному, что Федор Достоевский мрачен, а Леонид Андреев безысходен, что НКВДшники белых расстреливали-расстреливали, а они все равно вылезли, что быдло в подворотне било, а Кашин все равно выжил, что таджики охренели, а Навальный — националист, что на улице зимой минус 30, а в обнимку не холодно, даже если вы вроде бы не встречаетесь, просто вместе против Путина протестуете.

Я был счастлив тому, что у меня появилась страна, сограждане, патриотизм и гордость за все это, и желание все это защищать и отстаивать. И вот из этой страны я сваливать не хочу. Не хочу сваливать в Новую Зеландию — не только потому, что там нельзя мочиться на стены, но еще и потому, что там мне не с кем будет выйти на улицу, не от кого будет убегать по бульвару, нечего отстаивать, потому что Фродо уже все отостоял, бросил кольцо в Огненную Гору, и зло исчезло навсегда. Моя страна, к которой я испытываю любовь, нежность, и которой я патриот — она пока очень мала и умещается в одном сообществе фейсбука, а ее госаппарат — в одном московском кафе (и то места под нашистов останутся) — но ее судьба совершенно не определена. И будущее ее, как мне кажется, в значительной степени зависит от меня и таких как я, кому вдруг стало непонятно, почему это они должны валить со своего Китай-города и со своей Полянки-Якиманки.

Помню, на первой Болотной был такой сымпровизированный аттракцион: ребята предлагали митингующим написать маркером на белом шарике свою мечту, а потом запустить его в небо, ветер дул в сторону Кремля. На меня шариков, к сожалению, не хватило, но парень, которому вручили маркер прямо передо мной, сформулировал точь-в-точь мою мысль, причем сделал это лучше, чем я мог бы сделать сам: «Хочу, чтобы в следующем году я перестал хотеть свалить из своей страны». Неплохой кандидат на роль «русской мечты», не правда ли?