Сколько

Сколько людей ютится по чистым квартирам с наборной мебелью 90-х
Сколько лучших девочек и мальчиков в режиме ожидания
свернувшись калачиком неслышно дышит чутко спит
В пространстве между черным креслом-диваном с омывающей его белой кружевной занавеской
Через которую просеивается тусклое сияние Строгина
И массивным шкапом типа стенка
На полках которого ни Чехова ни Куприна
Ни даже Коэльо
Ни умных фоторамок
Ни грамот ни дипломов
Только кот
Сколько флагов Великобритании
США
Евросоюза
Южной Кореи
Японии наконец
Пришпилено на слабых обоях третьего поколения
Под которыми еще обои
И еще
Под которыми пожелтевшие газеты
С трешовым как мы бы сейчас сказали контентом
Еще из тех времен когда гремели литые дверцы лифта
И замирали каменея вместе со складками лохматого одеяла
Уплотненные и тесно переплетенные пары
Недочищенных троцкистских элементов
Сколько жизни в неподвижных монолитах
Уходящих в синий градиент после третьего ряда
Даже после профессиональной ретуши ин-хаус дизайнера
Вызывающих только одно желание сглотнуть
Сколько накачанных и расслабленных мышечных волокон
Белка
Глюкозы
Неловких моментов и разрешенных диссонансов
Шорохов ковров
Прокуренных лестничных маршей
Моделей солнечных систем
Видимых
Параллельных
Вселенных
Сколько
За каждым из зашторенных окон
Играющим свою роль в панельной саге сумерек Подмосковья
Между первым и вторым кликом
Глубоким вдохом и медленным выдохом
Нижними зубами и верхней губой
Кропотливо воссоздающими голландское «w»
Деревянными правой ногой и левой рукой
Упорно повторяющими приветствие Солнцу
Между ванной и туалетом
В тесной так называемой прихожей
В смешении двух здоровых молодых слюн
Зарождается распадается и снова оживает и теплится
Непроизносимая
Нерациональная
Надежда

Мувинг

В мувинговую компанию срочно требуются сотрудники. Один хелпер и один драйвер, обязательно с калифорнийским лайсенсом. Территориально Сан Хосе, пишешь ты, без дефиса, повинуясь своим приобретенным рефлексам переселенца, которые превозмогли над врожденным русским литераси. «Превозмогли» же, да? В глазах вечно молодого человека с челочкой отражаются твои строчки, пока он листает ленту крупнейшего сообщества «Помогаем нашим», созданного для поиска работы, обмена информацией и просто приятного общения между бывшими соотечественниками. Давайте держаться вместе! Мы приехали сюда, движимые одним чувством, так почему бы не поддержать один одного на пути к нашей американской мечте)) Всем привет, печатает он, ну вылитый школьник, а на самом деле высокоэрудированный и опытный ведущий программист, я тут новичок. Разрешите представиться (думает, стирает — тупо, плюс напомнило о сборах на военке). Я недавно приехал, пока присматриваюсь, разбираюсь, что к чему. В долгосрочных планах найти работу по специальности и остаться тут жить, найти новых друзей и, как говорится, свить свое гнездышко… (Стирает. Губу-то закатай пока, Вась!) Как говориться— медлит и вспоминает фрагменты переписки из тех давних, как будто уже античных времен, когда вечера были черными и холодными, а время медленным и дешевым — когда она была обезоруживающе безграмотна, а он ослепительно искрометен. Мне нравиться, как ты шутишь, писала она. А мне нравятся твои глаза, отвечал он, осторожно выходя из зоны комфорта.

В долгосрочных планах — найти работу в сфере айти и новых друзей— Типа тех, что были в первых классах начальной школы, да? Когда весь мир шевелится и вращается вокруг тебя, как огромное животное, и вдруг из коловращения парт и гулких бело-зеленых коридоров навстречу тебе выходит вразвалочку блондинистый малый, смотрит на тебя с усмешечкой и такой: «Давай дружить!» И ты такой: «Давай!» И он такой: «Ну все, друзья». И через двадцать пять лет он опять усмехается тебе с фейсбучной картинки, смотрит, не моргая, и чеканит: «Всем либерастам в моей ленте, лелеющим свои влажные мечты свалить из Рашки, настоятельно рекомендую отписаться — можете не переживать, я по вам скучать не буду».

В долгосрочных планах, зачем-то по новой набирает он уже набранный текст — как будто это поможет, как в девятом классе на географии, когда ты стоишь у доски под старой заламинированной картой СССР, которую еще не успели заменить, — чешешь репу и монотонно повторяешь: Ангара впадает… Э-э-э… Впадает в… Вввэ-э-э… Интересно, что тогда у тебя даже не возникало мысли — как это — внутреннего протеста, дескать, а зачем тебе вообще нужна эта информация, все эти нелепые реки Сибири, у которых нет никакой логики, только тупая зубрежка, Ангара впадает в Енисей, Енисей впадает в Dior, Dior впадает в золотую Москву, Москва впадает во Внешний Океан, за которым пустота, Великое Ничто, из которого Эру сотворил Эльфов и Людей в году минус бесконечность, до начала мира as we know it. Баранов, я поставлю два, начинает географичка. Но Елена Юрьевна, включается преддвоечная сирена. Вано, в Волгу, неправильно подсказывает голос я первой парты — тот же самый, который спустя десятилетия будет в твоей голове озвучивать ядовитые политические пассажи.

В долгосрочных планах, реактивно печатают розовые почти подростковые пальцы тридцатилетнего программиста, найти работу и остаться (Cmd + Backspace) устроиться (Cmd + Backspace) задержаться (Select All -> Delete). Ангара-Ангара впадает-впадает, реверберирует память.

Всем привет, я недавно приехал, внезапно начинает диктовать откуда-то из непочатых глубин гештальта белогвардейская душа, залегшая между доминантными генами лагерей и кладбищ, эшелонов и танков, ищу работу, могу выполнять любые задачи — от комплексной разработки веб-сайта для вашей компании с нуля до погрузки / разгрузки (стирает) мувинга. Так, Баранов, все, садись— Зай, закрой глаза, полежи со мной еще пять минуточек. Помнишь то лето, которое мы провели у родителей на даче, как мы играли в волан на залитой солнцем поляне, на — как это? — шашлыке? — в — как это? — гамаке? — в забытом лаунже русского языка, в ста миллионах световых лет отсюда, на несуществующей земле, где пересекаются параллельные прямые, и Ангара впадает в Волгу. Когда ты и я умели задерживать время, так, что оно почти не шло, и ночи были практически бесконечны. И теперь, когда ты отпускаешь кнопку, географичка взревывает: «ДВА!!!», карта в четвертьвековом таймлапсе отшелушивается от школьной стены, бассейн «Чайка» высыхает под палящим солнцем среднерусского постапокалипсиса, и ты пишешь:

Добрый день, меня зовут Ваня, я недавно приехал, заинтересовала ваша позиция. Подскажите, в какой именно части Сан Хосе вы находитесь?

Карты

Яндекс.Карты намного живее карт Гугл — когда ты серфишь по московским панорамам в приступе тоски по неопределенной родине, которая то ли в кирпичной кладке, то ли в рисунке обоев, то видишь не только многоэтажные молчаливые пейзажи и запруженные дороги, но также и не размытые, не замазанные, без всякой там прайвеси сосредоточенно-угрюмые, тонкие, ранимые и слегка завистливые — как будто знающие, что ты будешь на них смотреть из своих мягких субтропиков — открытые лица соотечественников. Они идут из магазина, в универ, из кино, в метро, на тренировку, на мастер-класс, со свидания, едут к друзьям на другой конец города, толстеют и сушатся, стареют и прихорашиваются, проходят разные стадии своего биполярного расстройства по мере того, как ты жмешь кнопочки «Вперед» и «Назад» в своей виртуальной кабине машины времени.

В окнах знакомого до боли Ленинского проспекта то тут, то там появляются траспаранты «ПРОДАЮ», меняются занавески, обновляются рамы, возникают новые силуэты и новые фикусы на подоконниках. Она всплескивает руками и кричит: «Уии, своя квартирка!» Он сдержанно улыбается из дальнего угла, которого тебе, конечно, уже не видно. Риелтор и бывший хозяин у вешалки в прихожей жмут руки, подмахивают последние бумажки, передают ключи, он делится ненужными сведениями о ящичке, который не закрывается, и лифте, в котором надо нажать и держать, второй он все так же сдержанно выслушивает и ставит официальные закорючки, без единой эмоции впрягаясь в тридцатилетнюю ипотеку, риелтор поздравляет всех с успешной сделкой, они расходятся, ты двигаешь курсор, и вот—

Вот Тихий океан, вот кривошеий полуостров с густой сетью улочек и улиц, рельсы легкого метро, вылезающие из зева подземки, вот перекресток, где из поезда высыпаются пассажиры, они все соседи, у них у всех есть свое, пусть и тесненькое, место в этом одноэтажном пейзаже, и если слегка увеличить масштаб, если разогнать мышкой тонкие перьевые облака и максимально приблизить зеленые складки местности, если приземлиться на размеченный для твоего удобства англоязычный асфальт, то — при определенном старании и везении — можно заглянуть в одно из квадратных окон с одинаковыми рамами и стандартными занавесками, покрутить колесико, пока не упрешься стекло, и, если снова повезет, и шторы не будут задернуты, то ты сможешь увидеть — слегка размытого и порядком обросшего, немного похудевшего и такого же ссутуленного, сидящего за своим московским несовместимым с местной электросетью лаптопом, с чашкой чая и десятью открытыми вкладками, очень знакомого, невероятно похожего, а может быть, и в самом деле—

Москва

Кривоколенный пер., туманный тупичок, электроплита в виду газового гиганта, бежевая занавеска, неподвижно висящая на высоком окне и процеживающая свет необитаемых лун. Продолжай идти по ул. Мясницкой, минуя запечатанные кофейни и зашторенные криокамеры со спящими студентами ВШЭ — они проснутся, когда мы прилетим, а пока переведены в режим энергосбережения, в ночное отделение постпостдокторантуры с возможностью совмещать сон и учебу на протяжении ближайших двадцати девяти тысяч земных лет.
 
Проходи, не задерживайся, не стой у ограждения, иди дальше, к Лубянской площади, к зданию ФСБ, зачехленному от губительного воздействия космической радиации, мимо Соловецкого камня, облепленного полимерной пеной и колониями лишайников. В Детском мире горят два окна — это помещение охраны, где забытый лаптоп продолжает качать торренты за последние два тысячелетия, крутя бесконечный скринсейвер. На видимом кусочке Кремля теплится звезда, метро закупорено, вместо облаков — пустота.
 
Ты совершаешь свой обход, юный капитан космической шлюпки Москва-869, летящей через поколения к месту высчитанного еще советскими богами назначения, сладко ворочающейся и грозно посапывающей и вязко покапывающей и мило посасывающей и слабо постанывающей в гиперсне.
 
Шлепай себе по обледенелому тротуару, и говори спасибо, что ты вообще живой, говори спасибо мистеру Путину, что он наделил тебя такой работой — не каждый парень с ростом чуть выше среднего и проблемной кожей получает в свое распоряжение целый блуждающий в вакууме спейсшип, груженый перспективными комсомольцами и комсомолками. Иди по своему маршруту, следи за жизненными показателями и не задавай глупых вопросов. Да, ты такой один. Нет, никто на тебя не смотрит. Даже если тебе кажется, что кто-то там стоит в окне, скорее всего, это оптический обман — это просто бумажка, лабораторная снежинка, приклеенная на Рождество две тысячи шестнадцатого.
 
Когда мы прилетим, говоришь ты, склонившись над мутноватым стеклом, искажающим ее спокойное лицо, я сделаю тебя своей женой. Когда ты проснешься, продолжаешь ты, все будет точно так же, как в тот день, когда ты заснула — может быть, с парой почти незаметных, почти несущественных различий. Например, в тот момент, когда я спрошу тебя, свободна ли ты в это воскресенье, ты задумаешься и вместо «Вообще-то, у меня есть парень» скажешь: «Да, конечно!» И те двадцать пять станций, которые ты тряслась в пригородной электричке, неумолимо теряя свое зарождающееся чувство, превратятся в двести метров пешком до соседнего подъезда, а те пятнадцать минут, которые я репетировал свою пылкую речь, превратятся в единственно верное движение уголка губ, не требующее словесной интерпретации. И еще — когда мы будем стоять на берегу размороженной и снова весело текущей Москвы-реки, в которой будут отражаться выросшие до двадцати километров в высоту органические небоскребы «Алых парусов», ты посмотришь на двойной закат и, вместо того, чтобы хлюпнуть носом и пробормотать: «Ну все, пошли», по-голливудски запрокинешь голову для поцелуя и прошепчешь: «Я согласна». Но это все будет через — ты смотришь на табло на фасаде здания Лубянки — двадцать девять тысяч восемьсот девяносто девять лет, одиннадцать месяцев и один день. А пока спи, трогаешь рукой ее непроницаемый кокон, задвигаешь ее цельнометаллический саркофаг, поворачиваешь тяжелый затвор, опускаешь платформу на дно биологического хранилища, где спят все ее и твои бывшие. Когда мы прилетим, повторяешь ты, и устремляешься дальше, по размеченной квадратами плоскости, покидая пределы Москвы и постепенно становясь точкой на плоском техногенном горизонте, за которым тебя ждет много монотонной работы.

Лермонтов

Как выглядит Земля из космоса? М. Ю. Лермонтов знал это задолго до полетов на Луну и запуска МКС. По крайней мере, так трактовала его стихотворение «Выхожу один я на дорогу» наша училка по русскому и литературе. «…спит земля в сияньи голубом», — цитировала она усталым голосом, в котором слышалось эхо кухонной перебранки, жалобы на нескорую пенсию в учительской и шелест непроверенных домашек за рабочим столом. В сущности, о чем он говорит, ребята? Ведь это «сиянье» — не что иное, как земная атмосфера, «голубая дымка», которую Гагарин будет наблюдать из своего иллюминатора почти полтора века спустя.

Сегодня мы все знаем, что голубой ореол вокруг нашей планеты — это озоновый экран, который защищает нас от солнечной радиации, и который мы так бездумно разрушаем своими заводами и спреями для укладки, кхм, вставляла она неуклюжий экологический пассаж в стиле либеральных девяностых, — но во времена Лермонтова ведь ничего этого не было! Откуда же он знал, как выглядит Земля с орбиты?! Она обводила класс блеклым учительским взором, таким же усталым и исполненным непроверенных тетрадок, как ее голос. По ее лицу проскальзывала слабая улыбка профессионального удовлетворения: класс молчал, все внимание было приковано к ней. Все-таки могу еще чем-то зацепить этих оболтусов, не совсем в тираже. Иииии, переходила она к тому, что в танцевальной музыке называется «дроп» — когда после эффектной паузы в один такт одновременно врубаются перегруженный бас с бочкой и сабом, и на фоне голос такой: «БЭЙС», и дальше в клубе начинается ацкейший угар по сотоне и отсосы в туалетах — и-и-и, заканчивала она, эти строки в очередной раз подчеркивают, насколько неземным, поистине космическим талантом обладал этот поэт.

Шел холодный 99-й, время молодого интернета и крупнозернистой порнухи, открывавшейся по десять пикселей в минуту через шипящий родительский модем. Я представлял себе, как Лермонтов, облаченный в элегантный скафандр XIX века с эполетами и застекленными от солнечной радиации золотыми шнурками медленно плывет над дугой горизонта, вращаясь в невесомости вместе со своей офицерской шпагой и выроненным пистолетом. Он смотрит на разрозненную Европу под своими ногами, где день плавно переходит в ночь, и в салонах одна за другой отрубаются морфинистки. В относительно свежих викторианских постройках зажигаются газовые лампы, окрашивающие побережье UK в бледно-желтый цвет. В высоких горах Кавказа, откуда взлетела его щуплая фигурка, плавают осторожные огоньки еще не сформированных бандформирований, на Аравийском плоскогорье плещутся еще не открытые баррели нефти и сверкают еще не заложенные башни Дубаи. Двумя пикселями моргает родина — Москва и Питер — Мастер и Раскольников, еще не зачатые, каждый на своем месте в релятивистской картине мира; бесшумно ярится раскаленная дуга Японии мощностью в 13 биллионов киловатт, дрожит почти двадцать миллиардов глаз, различающихся длиной ресниц и углом слияния верхнего и нижнего века, восходит десять миллиардов солнц, настает десять миллиардов вечеров, в тускло освещенной больнице подмосковного Королева просыпается подросток, недавно исцеленный от аппендицита, сезоны меняются, часы смещаются, классные стены покрываются слоями косметического ремонта, время настоящее нагоняет время несуществующее, Сири поправляет суматошного писателя, сферы совмещаются, квантовая функция коллапсирует, учительнице литературы на плечо ложится красный осенний лист.

Утренний туман не спеша проползает по высотам спящего Сан-Франциско, омывает опоры мостов, перила балконов еще не заселенных новостроек, пустое шоссе в мексиканском гетто пересекает барсук, прозрачный Лермонтов растворяется в озоне, на берегу неторопливой земной полутени ранней весной две тысячи семнадцатого я просыпаюсь, я просыпаюсь.

Надежда

Сложно придумать более подходящее время для осмысления новых «Звездных войн», чем возвращение домой из татуинского кинотеатришка, где тебе и двум рептилоидам на задних рядах только что прокрутили очередной эпизод. В рукаве песчаной бури, в складках местности на забытой богом планете, сейчас-сейчас, в близкой-близкой галактике, ты запрыгиваешь в шаттл, выскользнув маленькой зеленой фигуркой из гигантского имперского ТЦ у транспортной развязки, прикладываешь свою карточку к побитому турникету и плюхаешься на жесткое сиденье у окна. Темень, снежный дождь, спящие дома и нечеткие очертания далеких районов нанизываются на твой обратный маршрут, неиссякаемые — даже ночью — легковушки и фуры в область и из области размазываются бесконечными синими лучами, когда вагоновожатая с выбившейся из-под берета прядкой одним из щупалец лениво подносит к пупырчатому рту микрофон и объявляет: «Внимание, приготовьтесь к прыжку в гиперпространство», а другим тянет на себя линялый красный рычаг.
 
В левом нижнем углу неприветливого пейзажа еле заметно светится бегущая строка «Останкино 17, военная база повстанцев». За грядой мрачных скал, посреди заметенного снегом плато торчат шпили аскетичной человеческой постройки: даже в этом суровом климате, где вечный град сечет щеки и порывы ветра сбивают с ног, мы сумели создать приемлемые условия для жизни. Соседние жилые модули соединены друг с другом герметичными переходами, чтобы свести к минимуму контакты с ядовитой атмосферой этой планеты, остановки оборудованы дыхательными масками, чтобы пассажиры не теряли сознание, ожидая транспорт, на крупных улицах через каждые двадцать метров установлены яркие витрины с изображениями красивых, веселых молодых людей, которые вызывают короткое ощущение внутреннего тепла, а также помогают не сбиться с маршрута, когда ты тащишься сквозь метель к метро.
 
Я знаю, что сейчас этот мир далек от совершенства, очень cуров и агрессивен, но я надеюсь — в конце концов, все сопротивление строится на надежде — что, когда завершится терраформирование, мы (ну, или, может быть, наши потомки) будем жить на чистой, зеленой и гостеприимной планете. В ее фешенебельном историческом центре, где можно засыпать с открытым балконом, где солнечный луч каждое утро прорезает одну и ту же щербатую щель между домами и попадает тебе точно в правый глаз, потому что ты спишь на левом боку, лицом к окну, спиной ко мне, где «шесть ноль ноль» — это не имя мглы и высшей степени безнадеги, но имя розового безоблачного рассвета с сатурнианскими кольцами, простертыми через весь небосклон; где бородатый бариста прямо на улице сосредоточенно варит медовый раф, олицетворяя одновременно растущий малый бизнес, здоровый образ жизни и все основные тренды летней мужской моды; где жизнь давно распространилась за пределы железных стен, Земель, Лун, Марсов и Венер, переросла рейтузы часовых поясов UTC+3 и UTC-8, разогналась до релятивистских скоростей, просеялась через воронки времени и пространства, осела на разнообразных небесных телах и по-всякому там взошла.
 
Как любой повстанец, которого еще не сломила Империя, я искренне верю, что это случится, и однажды — years from now — нескладный наследник моего генетического багажа, опустив капюшон и слушая пустоту за окном межзвездного трамвая, пошевелит хоботком / жмыкнет присоской / пошуршит хвостом или еще каким-нибудь отростком, прилепится к стеклу, за которым будет плавать приближающаяся подызносившася Земля, и прошепчет (ну, или как будет называться то действие, в которое окажутся вовлечены его способность к аналитическому мышлению, некое подобие дыхательных мышц, а также что-то вроде голосовых связок) — почти как я, откинувшись на спинку кресла в пустом огромном кинозале, одними губами: «Пизде-е-е-е-ец…»

Юго-Запад

Где-то в поздних девяностых мы тряслись с ней в одном вагоне — маленьком старомодном вагоне — через гектары земли сонного Юго-Запада, глубокие расселины и черноту пород, минуя загороженные леса Средиземья и перенаселенный Охотный ряд, пересекая Москву по системе микроворсинок, при должном увеличении обнаруживающих помпезность поздних тридцатых, возникая друг у друга на границе видимости и снова исчезая по мере того, как наши ресницы погружались в межстанционный студенческий сон. Мне нужно было на «Спортивную», а ей — на «Университет», и каждый раз, когда я просыпался, я видел ее лицо, которое, впрочем, тотчас же растворялось в моей врожденной воспитанности и приобретенной рассеянности.

Внимание, говорил густой басовитый голос, серьезный, проповеднический, как у Моргана Фримена, двери закрываются, веки опускаются, волосы осыпаются, люки распахиваются, стены растворяются, время ускоряется, люди разлагаются—

Она говорила: «Ты меня слышишь? Але, ты меня слышишь?» Я в метро, повторяла она, я сейчас в метро! Але? Ты слышишь, шевелились ее губы, алло, молотил ее язык. Что ты сказал, вопрошала она в решето появившегося в ее ладошке телефона, своей толщиной сигнализирующего о поздних две тысячи десятых. Я знал, что тут не может быть ошибки — знал, что это она, увеличившаяся, слегка ссутулившаяся, чуть-чуть подурневшая, но все еще ничего, высадившаяся из временного потока в одной точке со мной. Под замороженным лего желтых московских жилищ, под стонущими путепроводами и зябнущими кучками чересчур легко одетых пешеходов, мутными волнами и скудной фауной индустриальной реки, мы мчались со скоростью света внутри одного шанса на миллион и остекленело смотрели друг другу в глаза.

Щас, секунду, сказала она в трубку. Я начал подниматься. Станция «Спортивная», зачитал откуда-то из недосягаемых высот плохо читаемый ларингофонный голос. Все в порядке, повторила она, слышу вас нормально. «Как самочувствие?» — спросил голос, слегка наложившись на окончание ее реплики из-за каких-то релятивистских эффектов. Хорошо, почти синхронно ответили мы, ощущаются перегрузки, но в целом состояние нормальное. Немного достало на работе, сказала она, помолчав. Все время одно и то же, знаешь — иногда спрашиваешь себя, как в кино — а зачем вообще я это все делаю? Зачем живу? Понял вас, прорвался сквозь помехи запутавшийся в слогах и складках мембраны голос, продолжайте. Чувство невесомости интересно, дежурно отметил я. Все плавает, повторяю, все как бы плавает. Вижу горизонт, небо черное и по краю горизонта такой красивый голубой ореол. Бывает, добавил в повисшей тишине, что просыпаешься вот так рано утром, подходишь к окну, и тянешься к занавеске, как во сне, как бы боясь ее отодвинуть, как будто за ней лежит что-то бесконечно важное, что-то неземное, и — непонятно — дружественное или враждебное, а что если я сейчас дерну, и оно выскочит, нужно острожно, осторожно, острожно— И тут снова пробуждаешься, и понимаешь, что таки да, это был сон, прибрежный утренний сон, вынесший тебя из огненных глубин на пустынную человечью отмель.

Осторожно, напомнил голос, звучащий непонятно откуда, тессеракт закрывается. Вижу, кивнул я, перебираясь к выходу по сложной системе поручней и шлюзов. В правый иллюминатор наблюдаю звездочку. Ушла звездочка, уходит, уходит… Ладно, сказала она с небольшой задержкой, опуская тонкую прозрачную руку, я щас пропаду, так что давай.

Мы ехали на вагоне — маленьком вагоне, деревянном вагоне — через полосы неорганических полей, широких пойм, могучих корней, глубоких щелей, каменных ноздрей, маловероятных и почти невозможных Земель, перетекая из монументальных сводов ничьих тоннелей в систему исчезающих микропор, по мере того как наши ресницы погружались в лабораторный охлаждающий раствор.

Она выделяла что-то вроде метана, а я излучал в каком-то чудном диапазоне, и — сложно сказать, в какой именно момент, в какой именно неназванный эон и в какую из нераскопанных эпох — я вдруг узнал голос Моргана Фримена, повторяющий на всех частотах: «Станция “Юго-Западная”, конечная. Просьба выйти из вагонов, поезд следует в депо».