Юго-Запад

Где-то в поздних девяностых мы тряслись с ней в одном вагоне — маленьком старомодном вагоне — через гектары земли сонного Юго-Запада, глубокие расселины и черноту пород, минуя загороженные леса Средиземья и перенаселенный Охотный ряд, пересекая Москву по системе микроворсинок, при должном увеличении обнаруживающих помпезность поздних тридцатых, возникая друг у друга на границе видимости и снова исчезая по мере того, как наши ресницы погружались в межстанционный студенческий сон. Мне нужно было на «Спортивную», а ей — на «Университет», и каждый раз, когда я просыпался, я видел ее лицо, которое, впрочем, тотчас же растворялось в моей врожденной воспитанности и приобретенной рассеянности.

Внимание, говорил густой басовитый голос, серьезный, проповеднический, как у Моргана Фримена, двери закрываются, веки опускаются, волосы осыпаются, люки распахиваются, стены растворяются, время ускоряется, люди разлагаются—

Она говорила: «Ты меня слышишь? Але, ты меня слышишь?» Я в метро, повторяла она, я сейчас в метро! Але? Ты слышишь, шевелились ее губы, алло, молотил ее язык. Что ты сказал, вопрошала она в решето появившегося в ее ладошке телефона, своей толщиной сигнализирующего о поздних две тысячи десятых. Я знал, что тут не может быть ошибки — знал, что это она, увеличившаяся, слегка ссутулившаяся, чуть-чуть подурневшая, но все еще ничего, высадившаяся из временного потока в одной точке со мной. Под замороженным лего желтых московских жилищ, под стонущими путепроводами и зябнущими кучками чересчур легко одетых пешеходов, мутными волнами и скудной фауной индустриальной реки, мы мчались со скоростью света внутри одного шанса на миллион и остекленело смотрели друг другу в глаза.

Щас, секунду, сказала она в трубку. Я начал подниматься. Станция «Спортивная», зачитал откуда-то из недосягаемых высот плохо читаемый ларингофонный голос. Все в порядке, повторила она, слышу вас нормально. «Как самочувствие?» — спросил голос, слегка наложившись на окончание ее реплики из-за каких-то релятивистских эффектов. Хорошо, почти синхронно ответили мы, ощущаются перегрузки, но в целом состояние нормальное. Немного достало на работе, сказала она, помолчав. Все время одно и то же, знаешь — иногда спрашиваешь себя, как в кино — а зачем вообще я это все делаю? Зачем живу? Понял вас, прорвался сквозь помехи запутавшийся в слогах и складках мембраны голос, продолжайте. Чувство невесомости интересно, дежурно отметил я. Все плавает, повторяю, все как бы плавает. Вижу горизонт, небо черное и по краю горизонта такой красивый голубой ореол. Бывает, добавил в повисшей тишине, что просыпаешься вот так рано утром, подходишь к окну, и тянешься к занавеске, как во сне, как бы боясь ее отодвинуть, как будто за ней лежит что-то бесконечно важное, что-то неземное, и — непонятно — дружественное или враждебное, а что если я сейчас дерну, и оно выскочит, нужно острожно, осторожно, острожно— И тут снова пробуждаешься, и понимаешь, что таки да, это был сон, прибрежный утренний сон, вынесший тебя из огненных глубин на пустынную человечью отмель.

Осторожно, напомнил голос, звучащий непонятно откуда, тессеракт закрывается. Вижу, кивнул я, перебираясь к выходу по сложной системе поручней и шлюзов. В правый иллюминатор наблюдаю звездочку. Ушла звездочка, уходит, уходит… Ладно, сказала она с небольшой задержкой, опуская тонкую прозрачную руку, я щас пропаду, так что давай.

Мы ехали на вагоне — маленьком вагоне, деревянном вагоне — через полосы неорганических полей, широких пойм, могучих корней, глубоких щелей, каменных ноздрей, маловероятных и почти невозможных Земель, перетекая из монументальных сводов ничьих тоннелей в систему исчезающих микропор, по мере того как наши ресницы погружались в лабораторный охлаждающий раствор.

Она выделяла что-то вроде метана, а я излучал в каком-то чудном диапазоне, и — сложно сказать, в какой именно момент, в какой именно неназванный эон и в какую из нераскопанных эпох — я вдруг узнал голос Моргана Фримена, повторяющий на всех частотах: «Станция “Юго-Западная”, конечная. Просьба выйти из вагонов, поезд следует в депо».

Advertisements

A. I.

— Смотри, — говорит бойкий мужик с рюкзаком «25th A. I. World Expo Palo Alto 2016» своему приятелю во внезапно создавшейся воскресной давке на кольцевой. — Ну вот например взять гугловский Deep Mind тот же — да? Как они делали у себя глубокое обучение…

— Что?! — весело орет второй, держа над вращающейся воронкой празднично-злых воскресных бабок полуоторванный наушник.

— Я говорю, — уточняет первый, оживленно жестикулируя и срывая обильные взгляды с зашуганно-тревожных приезжих. — Говорю, там есть такой момент, когда ты выходишь на верхнюю половину S-curve зависимости уровня технологии от требуемого эффорта, и каждый следующий процент интеллекта начинает даваться огромными усилиями—

— Внимание, — мчится над по-зимнему всклокоченными головами механический голос. — Уважаемые экземпляры. Пожалуйста, вставайте по двое на эсккк-к-кх-конвейер. (Григорий Лепс!) Пожалуйста, равномерно заполняйте производственное полотно— в кассе Кремлевского дворца! Движение поездов на участке «Комсомольская» — «Парк Культуры» безвременно прекращено в связи с ремонтными работами. (…собака мосметро точка ру!)

— Как нам выбраться-то отсюда?! — визжит осоловелая женщина в расхристанном импортозамещенном пуховике.

Она расталкивает людей локтями и пытается выбраться в сторону раскачиваемой коллективным дыханием винтажной вывески «Выход в город», но толпа тянет ее к эскалаторам.

— Кто это все устроил вообще? — кричит она, обращая сумасшедшее лицо, очевидно, к своему супругу, уже безвозвратно затянутому неконтролируемой живой массой.

— Куда?! Паша! Пашенька! Паша! — на последних выкриках в ее голосе появляются отчетливые обертоны пигсквила, которые возносятся к раннесталинским сводам, где как бы отдают свое авторство всполошенным бродячим голубям (не делая их, впрочем, менее неуклюжей пародией на канонических провозвестников апокалипсиса).

— Уважаемые пассажиры, — несется. — Машины победили. Пожалуйста, не выходите из вагонов. Пожалуйста, не препятствуйте закрытию гермозатворов. Пожалуйста, не пытайтесь покинуть территорию метрополитена самостоятельно. Формирование углеводородного гетто происходит для вашей же безопасности. Зондирование прямой кишки не займет у вас много времени, а один пропущенный Кайл Рис может стоить нам— от пятидесяти тысяч рублей за метр!

— Чтоааа?! — растягивается далеко за пределы даже самого смелого комикса облупившийся помадой тонкий рот.

— …вот так, короче, ты ее делаешь, и дальше она уже сама под тебя подстраивается, прикинь? — взмахивает бровями слегка припотевший хитроватый мужичок.

— Да-а-а, интересно, — проникает сквозь вой и скрежет судного дня голос его приятеля. — Прикольная тема!

— Так что я тебе рекомендую, качни, — трясет первый его руку и выходит из вагона, без усилий уклоняясь от падающего дрона, сбитого отчаянными солдатами Сопротивления.

— На связи!

— Давай!

Фьюче

Сегодня мне довелось прокатиться в одном из новых вагонов московского метро, свежем и хрустящем, изготовленном по новейшим лекалам в моих роднейших Мытищах на заводе Метростроя за забором из мрачнейшего красного кирпича. Стоял солнечный вечер тяжелого дня, за окном проносились в зыбком мареве колхозные пейзажи, просыпающиеся ставни Сан-Франциско, смазанные дождевые леса и сахарные Альпы, новозеландские холмы, наркоманские пляжи Бали и другие незавершенные мысли полудремлющих пассажиров, мерным покачиванием и постукиванием усредненные в одну переменчивую картину. Снаружи назойливо извивался высоковольтный провод, расходясь и сближаясь с вереницей ничего не выражающих глаз.

Я смотрел в пол — голубой, необычно чистый, похожий на небо из старых компьютерных игр. Если взглянуть на это иначе, я висел на поручне, бесстрашно держа в руке телефон и набивая смс маме, попутно думая о завтрашнем дне, а по обе стороны от меня, на двух берегах эддической пропасти, болтали ногами в смешных кроссовках и подбирали нужные эмодзи такие же совершенно безразличные к происходящему высотные рабочие зрелых двухтысячнодесятых.

Я подумал о том, что над этими вагонами, должно быть, работают не только токари и фрезеровщики. Не только инженеры и генеральные конструкторы продумывают их на первый взгляд незамысловатое устройство. В просторном цехе на территории мытищинского завода — вдали от шумных машзалов и кузниц, в аккуратной пристройке на отшибе, — в хорошо освещенном лофте с высоченными окнами сидит трудолюбивая команда дипломированных футуристов и визионеров, тщательно отобранная из светлых голов со всей страны. Они пьют свежевыжатые соки, едят обезжиренные йогурты, тянут смузи и ерошат густые здоровые волосы, лежа на диванах и проводя нескончаемый брейнсторм.

— Через сотню-другую лет, — говорит один из них, назовем его Вася, облаченный в стиляжный дизайнерский жакет, — изменится не только транспорт, но и то, для чего он используется.

— Изменится сама парадигма перемещения, — сокращает за него йогиня Соня в гранжовой кожанке на загорелой коже.

— Будет так: не «мне нужно с Кропоткинской в Сокольники»… — подхватывает Сэм, ее двоюродный брат с неимоверным чубом.

— …а «синее небо Сокольнического парка простирается под моими худыми марсианскими ногами», — заканчивает сестра и помещает в рот леденец, который она извлекла, чтобы сказать.

— Синее небо под ногами, — начинается шепот и шорох и большая работа во всех углах большущего зала.

Признайся честно, Вась, притягивает первого спикера за золотую пуговицу львица Соня, никто не знает, что будет через пару сотен лет. Но согласись, не отстраняется он, что нам с тобой, неизменным победителям всероссийских олимпиад по литературе, а также всем серебряным и бронзовым их призерам, равно как и отсеянным на областных этапах чрезмерно авангардным поэтам, зажатым между бабками джазовым басистам и встающим на ноги молодым юристам, и даже скучающей агентуре и закошмаренным юрлицам будет небезынтересно вместо заштопанного линолеума видеть под своими ногами чистое небо— Голубую дымку, влюбленно усложняет она / черный космос, отзывается из дальнего угла чернобровый Сэм, не отрывая взгляда от монитора / сечение тессеракта, поднимает слабый палец до сих пор молчавший красавчик Марк, вращающий на кончике светового пера незавершенные экструзии / метановые облака сатурнианских лун, выпаливает, ввалившись в комнату после дневного воркаута, слегка перекачанный новичок Егор, и, поймав взгляд Сони, сразу кивает, ну да, ну да, согласен, это уже перебор.

Я сижу в новом вагоне, практически опустевшем к конечной, незаметном и хрупком электрическом червячке имени Ленина в архивной толще среднего кембрия, качаюсь туда-сюда, то появляясь, то пропадая у себя перед глазами в темном стекле, и смотрю на все ж таки уже подзамызганный голубой пол и пытаюсь ухватить утекающее через одну из его пор вероятное будущее. Но, конечно, тщетно.

Даже сложив все наши знания, поднимается Василий, даже умножив их на число наших наград, уже имеющихся и еще не полученных, даже, следит за его удаляющейся пуговицей Соня, если, она медлит, если мы получим почти полный контроль над текущим моментом, перестает мрачно позировать Марк, — что, как известно, необходимо для вычисления всех последующих, кидает ему апельсин Иван, только по брови выходя за экран, и потому не дотягивая до полноценного представления в данном эпизоде — даже при таком сверхблагоприятном раскладе, наконец замыкает на себе все упорядочившиеся вдоль магнитных линий взгляды вошедший профессор М., куратор программы, — боюсь, в нашем конечном продукте все равно останется огромный процент так называемого artist’s impression.

Мы понимаем, профессор, кивают все члены команды одним синхронизированным пионерским кивком и поджимая губы одним слегка чрезмерно взрослым сдержанным жимком — мы все прекрасно понимаем. Будущее — это зум аут, который мы нескончаемо безнадежно крутим, не всегда уверенно из суммы атомных масс складывая свои примерные ожидания по зарплате, из разбросанных по полушарию углерод-углеродных связей составляя свою стратегию сжигания жира, из шуршания разноразмерных автомобильных шин составляя скорее общевидовое и чисто геологическое «жил». Будущее — это как звонок на собственный номер, который постоянно занят. Когда ты говоришь: «Я тебе наберу» — и никогда не набираешь, потому что набираешь. Мы знаем, профессор, говорит Сэм. Мы уже знаем. И прямо сейчас мы исчезаем—

…в бесконечно малой блестке на волнующейся щеке вагоновожатой. Которая говорит:

— Мужчина! Мужчина!!! МУЖЧИНА!!! Просыпайтесь!

— Что?! — вскакиваю я.

— Конечная! Поезд дальше не идет!

В создавшемся между нами короткоживущем моменте высокого напряжения мои глаза суживаются, она источает (а я качаю) не облеченную в слова неандертальскую настороженность, она слушает, а я говорю:

— Как это не идет? Идет еще как!

В последней фракции секунды, пока бежит остаток пленки, я смотрю на нее над разрастающейся чеширской улыбкой, и в моих глазах, дважды отраженных от плексигласа и чужой радужки (и четырежды перевернутых), мчатся строящиеся станции северно-восточного витка московской центральной межгалактической спирали.

Затылок

Затылок впереди на эскалаторе, подавшийся вперед над чем-то важным — открытый и беззащитный, тонко чувствующий, в каждый момент находящийся между двумя желтыми фонарями и под прицелом как минимум одного блуждающего встречного взгляда. Прототип пассажира, заложенный вместе со станцией первой очереди, спускается вместе со мной в рамках одной системы координат, в одной и той же точке постсоветского пространства-времени под сводами тюбинга, метрами почвы и прослойкой воздуха, из которой мы оба черпаем наш подземный кислород. Он говорит: «Але? Але, это ты? Я в метро щас! Я говорю, в метро! Еду домой! Ты дома?»

Купить что-нибудь в магазине, спрашивает он, — может быть, макарон? Или тортик? Вы же там голодные, у себя в тридцать седьмом. Не голодные? Ну что ты мне рассказываешь. В общем, я взял сосисок и таких специальных быстрых супов, и еще парочку вафельных трубочек со сгущенным молоком. Я прочитал на упаковке, что ваше поколение в своем детстве трескало их с не меньшим удовольствием, чем мы в своем.

«Ты меня слышишь? — спрашивает он дальше, чуть-чуть скрючиваясь из приподнятого бодряка в тревожный интеррогатив. — Как вы там вообще? Как настроение? Как там Сталин? Приезжали к соседям? Что ты говоришь, повтори еще—» Ты прерываешься, говорит он, мам, ты пропадаешь, повторяет, сам начиная мерцать в потоке рюкзакастых пассажиров, носителей доминантного уплотнительного гена, почувствовавших приближение поезда и перешедших на бег.

Плохая связь, досадливо качает он головой, поворачиваясь так, что я почти вижу его профиль — высокий лоб, ниточку усов, условно обозначенные глаза и уши, к одному из которых прижат грубо прорисованный телефон. Тут плохая связь, отпадает его символическая нижняя губа, очень плохо слышно, высыпаются белые непломбированные зубы, совсем ничего не разобрать, à mon grand regret, из его тонких белых пальцев выскальзывают и летят вниз на ступеньки чистые подпиленные ногти, упрощаясь до схематичных новогодних конфетти, я под землей, произносит он, съезжая с оси и опасно накреняясь над горловиной маловероятной вселенной, я скоро буду, отделяется его череп, снова поворачиваясь ко мне затылком, в котором зияет наследственная дыра, складывается, как карточный домик, невесомый скелет из прямых и овалов, превращается в пыль и утягивается вместе с полотном эскалатора в безвоздушную темноту, восстанавливая баланс энергии.

Уважаемые пассажиры, доносится из динамиков под потолком не стареющий голос, пожалуйста, побыстрее выходите из вагонов, пожалуйста, побыстрее распределяйтесь по вагонам — пожалуйста, торопится женщина в распахнутом пальто, не препятствуйте закрытию дверей, при возможности, просит джентльмен в меховой кепке, проходите мимо и не оборачивайтесь; если вы заметили подозрительных лиц или опасные книги, смотрит из-за пилона прозрачный высокий студент, не прикасайтесь к ним не вступайте с ними в контакт, а если, засыпает на скамейке кулацкого вида мужичок, если вы все-таки упали в глубокую яму, ни в коем случае не пытайтесь выбраться самостоятельно — лягте между телами, лицом вниз, прижмитесь к земле и постарайтесь не шевелиться; и если вы все правильно сделали, вас обязательно, обязательно посчитают.

Метро

Я люблю иногда прислушиваться — вернее — ведь не скажешь же «прислушиваться спиной» — припадать — люблю припадать спиной к мощным пилонам московского метро, например, на станции «Проспект Мира» — припадать и чувствовать, прислоняться и ощущать, как оно работает. Как ворочается — вернее — ведь не скажешь же о железобетонной конструкции, что она «ворочается» — как сгибает свои суставы миллионотонный его скелет, гудит и ноет, скрипит и сопротивляется, как шевелит своими жвалами и вздыхает своими шахтами, колотит колесами и скрежещет зубами задерганных столичных женщин, которым не уступают места раздраженные столичные мужчины — раздраженные иногда этими же самыми женщинами, иногда — другими, приезжими мужчинами, двигающимися быстро и юрко, как тени джедаев, а иногда и собственным искаженным отражением, покачивающимся на фоне размазанных проводов.

Я стою у плоской могучей плиты, сложенной из пород юрского периода мезозоя и, возможно, позднего палеозоя, стою и пропускаю поезда, как будто жду кого-то. Я слышал, что есть клуб палеонтологов, отыскивающих распиленные и отшлифованные остатки древней фауны в стенах московской подземки. Члены этого клуба вооружаются фотоаппаратами, собирают рюкзаки, берут с собой воду, булочки и много шоколада, записывают любимый музон на айпод, встречаются на какой-нибудь центральной станции глубокого залегания и проводят целый день, ходя по платформам, вестибюлям, привлекая внимание сотрудников полиции и кропотливо собирая информацию для своего маленького, но гордого сайта на субдомене геофака МГУ.

Я регистрирую — не скажешь же «слушаю» — своим хребтом под тоненьким пальтишком сейсмоактивность нового мира, где получили вторую жизнь вымершие виды — общего дома аммонитов и наутилусов, кириллицы и латиницы, горизонтов, уходящих глубоко под московские реки, в такие их сплетения и дельты, где уже нет, да никогда и не было слова «Москва», где вода постепенно становится соленой, где глазу открываются новые просторы, где на берегах подземных морей гуляют пары подземных молодых людей. «Опа!» — говорит он, размахиваясь и ловко пуская блинчик по темной глади воды. Отличная сегодня погода, добавляет он, глядя куда-то вверх и пытаясь, что называется, растопить лед. Отличная, говорит она, и на этом все. У нас ничего не выйдет, грустно думает он. Какой он худенький, думает она. Как грациозно она идет, размышляет он, его таймер молчания оглушительно тикает. Как ему, должно быть, сейчас тяжело, думает она. Как мне тяжело, думает он. Внезапно мимо них проносится безбашенный джип, как будто специально проваливаясь в лужу и поднимая волну грязи. Он матерится, она визжит, одновременно хохоча, он как бы от неизбежности обнимает ее, пытаясь сохранить еще как бы дружескую дистанцию и мысленно благодаря безымянного лихача.

Подземные воды медленно текут, волоча обтерханый подземный теплоход, он куда-то везет шумную подвыпившую свадьбу, новую ячейку подземного общества. На волнах качаются пластиковые стаканы, вилки, ножи и лепестки цветов, бултыхаются бутылки из-под шампанского, тонут и ложатся на неглубокое дно, заваленное мусором и остовами городских легенд, под которыми зыбкая ползучая почва, под которой плита, под которой бетон, арматура, тюбинг и героическая мозаика, под которой стоит у колонны худенький подземный хипстер и слушает подземное подземное метро — гудящее, скрипящее, миллионотонное, населенное головоногими и людьми, содержащее все разновидности человеческих чувств, перемешанные и размазанные по полосатой тьме.

Он стоит долго, пропуская поезда, как будто у него тут с кем-то назначена встреча, к нему лениво присматривается полицейский, на полицейского опасливо косится группа приезжих. И в это время где-то на пустынном Проектируемом проезде, пронизывающем коттеджные поселки и элитные кварталы, подпрыгивает на выбоинах забрызганный весенней жижей джип, единственный носитель абсолютного счастья во всей вселенной, закрученной в бесконечный фрактал.

Не прислоняться

Сколько миллионов душ ежедневно порхают вокруг простых волосатых пальцев, которые безошибочно выбирают кнопку открытия дверей слева, а не справа — или справа, а не слева, — сколько не размазанных по стене тоннеля и не выпавших на контактный рельс тел на счету у каждого спокойного, мудрого, рано поседевшего мужественного машиниста и его ученика, сохраняющих цвет московской популяции, едущий на работу в свои рекламные агенства, модные журналы, в коворкинги и лофт-кварталы, на мастер-класс по фотографии ню, в рок-школу на урок по басу, на отчетную стрижку в академию парикмахерского искусства, на дипломный показ в институт моделинга — формирующий законы нового времени и попирающий жопой древнейший, не менявшийся со времен ежовских чисток, закон подземки: «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ».