Карты

Яндекс.Карты намного живее карт Гугл — когда ты серфишь по московским панорамам в приступе тоски по неопределенной родине, которая то ли в кирпичной кладке, то ли в рисунке обоев, то видишь не только многоэтажные молчаливые пейзажи и запруженные дороги, но также и не размытые, не замазанные, без всякой там прайвеси сосредоточенно-угрюмые, тонкие, ранимые и слегка завистливые — как будто знающие, что ты будешь на них смотреть из своих мягких субтропиков — открытые лица соотечественников. Они идут из магазина, в универ, из кино, в метро, на тренировку, на мастер-класс, со свидания, едут к друзьям на другой конец города, толстеют и сушатся, стареют и прихорашиваются, проходят разные стадии своего биполярного расстройства по мере того, как ты жмешь кнопочки «Вперед» и «Назад» в своей виртуальной кабине машины времени.

В окнах знакомого до боли Ленинского проспекта то тут, то там появляются траспаранты «ПРОДАЮ», меняются занавески, обновляются рамы, возникают новые силуэты и новые фикусы на подоконниках. Она всплескивает руками и кричит: «Уии, своя квартирка!» Он сдержанно улыбается из дальнего угла, которого тебе, конечно, уже не видно. Риелтор и бывший хозяин у вешалки в прихожей жмут руки, подмахивают последние бумажки, передают ключи, он делится ненужными сведениями о ящичке, который не закрывается, и лифте, в котором надо нажать и держать, второй он все так же сдержанно выслушивает и ставит официальные закорючки, без единой эмоции впрягаясь в тридцатилетнюю ипотеку, риелтор поздравляет всех с успешной сделкой, они расходятся, ты двигаешь курсор, и вот—

Вот Тихий океан, вот кривошеий полуостров с густой сетью улочек и улиц, рельсы легкого метро, вылезающие из зева подземки, вот перекресток, где из поезда высыпаются пассажиры, они все соседи, у них у всех есть свое, пусть и тесненькое, место в этом одноэтажном пейзаже, и если слегка увеличить масштаб, если разогнать мышкой тонкие перьевые облака и максимально приблизить зеленые складки местности, если приземлиться на размеченный для твоего удобства англоязычный асфальт, то — при определенном старании и везении — можно заглянуть в одно из квадратных окон с одинаковыми рамами и стандартными занавесками, покрутить колесико, пока не упрешься стекло, и, если снова повезет, и шторы не будут задернуты, то ты сможешь увидеть — слегка размытого и порядком обросшего, немного похудевшего и такого же ссутуленного, сидящего за своим московским несовместимым с местной электросетью лаптопом, с чашкой чая и десятью открытыми вкладками, очень знакомого, невероятно похожего, а может быть, и в самом деле—

Сизиф

Типичный день интроверта в обществе с экстравертной культурой — это когда ты заходишь в супермаркет, жадными человеконенавистническими глазами ищешь табличку «Self checkout», и, не найдя, вздыхаешь, как бычок на доске, и начинаешь понуро двигаться к обычному, человеческому чекауту, где надо разговаривать и отвечать на псевдовопрос «Как ваши дела!», медленно катишь свою тележку, попутно развлекая себя ассоциацией с Сизифом — как он толкает свой камень в гору, толкает, вытирает пот, подравнивает бороду, применяет всякие современные штучки, чтобы избежать своей дебильной античной судьбы, во-первых, синхронизирует свою геопозицию со спутником, во-вторых, записывает пульс, планирует итерации, работает по системе спринтов, проводит сам с собой скрам-митинги и ретроспективы, отмечает майлстоуны пиццей на тонком тесте, полифазно спит, эффективно входит и выходит из состояния флоу, проектирует новые продукты, держа в уме лонг-, мид- и шорт-терм цели, прототипирует, бета-тестит, файн-тюнит, подходит к дедлайну в отличной форме, с подтянутым животом и рельефным трицепсом, готовит релиз, полирует презентацию, тонко подбирает тупой мем для финального слайда, одергивает такой свою кежуальную джинсовочку, вдыхает, выдыхает, говорит: «Ты можешь», «Фух», «Все, пошли», поднимает глаза, «Следующий!» — орут издалека, это мне, вздрагивает он, это меня, слегка подкашивается правая нога, «Как прошел день!» — говорит улыбающийся голос, «Что, простите?» — переспрашивает он, здесь же должно быть «Как ваши дела», почему она спросила иначе, почему она сказала день, «Все в порядке, сэр?», да-да, подкашивается вторая нога, конечно, предательски скользит глина, что-то огромное наваливается и выворачивает запястье с умными часами, простите, я сейчас подниму, из почерневших небес нахально выглядывают хихикающие древнегреческие рожи, камень окончательно выходит из-под контроля, и в последнюю секунду перед падением в бездну за спиной звучит насмехающийся голос Танатоса: «Хорошего вам дня, сэр!»

Родина

В последнее время много пишу о 90-х годах прошлого столетия — времени, которое я застал подростком, и которое (в том числе по этой причине) было для меня невероятно густым и насыщенным — чего не скажешь о мерно зашпаклеванной трубе 2000-х и десятых. Я все чаще замечаю, что взрослые люди, мои папы и мамы, даже дедушки и бабушки, которым тогда было не пять и не пятнадцать, как мне, а зрелые 30 а то и 40, говорят об этом времени как о «лихом», «диком» и т. д. — адаптируя, в общем-то, официальную государственную метафору, когда-то метко закойненную Владимиром Владимировичем.

Выражаясь драматически — как я больше люблю — я наблюдаю процесс изнашивания недавней истории — когда она стирается, словно китайская джинса. Не перекраивается, то есть, и не изымается, а просто потихоньку превращается в труху, тонет в потоке коллективных памятей, погружаясь на уровень вселенского информационного шума, растворяясь в нем, как термик второй в раскаленном металле. Будучи чувствительным мальчиком из б. СССР с неустойчивой картиной мироздания, во многом построенной на косноязычных переводах Стивена Кинга и гнусавых сериалах 90-х, я внутренне содрогаюсь, представляя себе сникерсы, змейки, лизуны и инерционные машинки, а также прочие бесчисленные атрибуты моего странного детства, медленно и неумолимо превращающиеся в одну желейную грязно-зеленую массу, которую разные незнакомые люди, скользя мимо на сверхсветовых скоростях, помечают ярлыками «лихой капитализм» и «бандитская демократия». Здесь я, конечно, понемногу начинаю чувствовать себя несчастным аммонитом, чья счастливая и богатая красками эпоха вместе с ним и всеми его сородичами оказалась сплюснута в метровую каменную плиту с геологическим молотком и для масштаба, фрагментом чьего-то грязного ботинка и подписью «Косьвинский горизонт, турнейский ярус, западный склон» на стр. 2836 Большой геологической энциклопедии. Я как бы кричу из щелочек в кристаллической решетке: «Нет! Нас было много! Мы слушали Scooter! Мы ходили в трубах! Мы читали “Cool”! Мы влюблялись!». И кто-то большой и бородатый, вооруженный линзой и пинцетом, внимательно рассматривает меня, делает шлифы и пленочки и заключает в своей дипломной работе: «Девяностые годы XX века были не только эпохой “лихого капитализма”, но также периодом безудержного романтизма юных хулиганов, источник которого до сих пор является причиной споров в научном сообществе—». Потом встает из-за стола и такой: «Уфф, ну все, теперь можно пойти пироженку захомячить».

Девяностые годы прошлого века были большой прозрачной пустотой, в которой мы все внезапно повисли, едва успев научиться ходить. Они начались с того, что обдолбанный Господь Бог криво выделил все инструментом «Полигональное лассо», нажал Cmd + C / Cmd + V, закрыл не сохраняя и поместил наше испуганное и потерянное поколение в валенках и колготках на вырвиглазные космические обои из серии NASA Artist’s Conception. Весь наш класс, разношерстный и пискеловатый, нелепый и угловатый, очутился в вакууме, как на дурной фотожабе, где свидетель из Фрязино не отбрасывает тени, стоя на свадьбе у принца Уильяма. Как у хомяка, родившегося на борту МКС в условиях нулевой гравитации, не развивается навык переворачивания на животик, у меня не выработалось чувство патриотизма, о котором сейчас так часто говорят.

Моя родина лежит на субмолекулярном уровне, между атомами красителя «Зуко», внутри киндер-сюрпризов со сборными игрушками и до сих разлагающихся полиэтиленовых пакетов «Rave girl». Заглядывая в свою память, вытянувшуюся бело-зеленым лестничным пролетом от Подмосковья до Калифорнии, я вижу, как в калейдоскопе, мое прекрасное безоблачное детство с друзьями на баскетбольной площадке, на даче с трубочкой из борщевика, через которую можно плеваться горошинами, в осенней электричке на север с плеером в поясной сумке и сетчатой бейсболке «USA», в слезах на татами подвального клуба восточных единоборств, где от страха перед старшими замирало сердце и кровоточила растрескавшаяся на морозе губа. И как бы я ни старался, ни в одном из этих психоделических узоров я не вижу следов того, что можно было бы назвать «национальной идентичностью». Вот мы с друзьями ржем над голосом Ельцина, вот мама с папой заполняют анкету на участие в Green Card Lottery, вот географичка, ностальгически закатывая глаза, сравнивает территории «бывшего СССР» и «СНГ», вот сосед по парте на ИЗО рисует космический корабль со звездно-полосатым флагом и кривой надписью «U. S. AЯMY». Моя родина — это выдуманный островок асфальта с белой разметкой и покосившимся ларьком, лежащий посреди бескрайнего ярко-синего, как в EGA-шных аркадах, несуществующего океана. И когда сегодня случайный собеседник посреди разговора буднично интересуется: «So where are you from?», я машинально вспоминаю шестизначный номер военного городка, дома и квартиры, но вовремя спохватываюсь: «Sorry dude, it won’t make any sense».

ЖЖ

Хотел как лучше: зашел в свой забытый и почему-то не удаленный ЖЖ, обновил полуразвалившийся профиль, поправил забор, решил, значит, эффектно туда запостить после шести лет молчания, и всего-то для начала подтвердил свой имейл. Вздохнул глубоко так, расправил плечи — мол, ну, встречай, родимая… И тут — херак! Через 10 минут у меня спиздили Apple ID, все мои девайсы заблокированы, а на экране айфона красуется сообщение от прыщавого хакера из Зеленограда: «Your iPhone is locked. Napishite na samaelinferno99@mail.ru». Адрес, конечно, другой, но в этом духе — такой, что за ним сразу видно и прогулянные уроки, и часы за лаптопом в командной строке, и планы поработить весь мир за биткоины, и окошко ВКонтакте с неприступной телкой из девятого «Б», которая непременно даст, как только мир будет порабощен. Я оказался умным малым, и нашел способ забрать у школьника контроль над моей трижды зашифрованной частной жизнью, внезапно извлеченной, как глубоководная рыба, на яркий дневной свет (жесткий свет икейной лампы в ипотечной трешке, подсказывает мне мой злой близнец), но мироздание в этот момент, конечно, пошатнулось. Перед моими глазами промчались последние 2000 заметок, мой мозг предпринял отчаянную попытку воспроизвести все 500 диктофонных демок, которые я не успел забекапить в облако. Вероятно, на короткое мгновение я приблизился к шоковому экспириенсу Тины Канделаки, внезапно обнаружившей свои сиськи в свободном доступе, и ощутил долю процента Полной Беспомощности Перед Технологиями. В итоге, конечно, все обошлось, и ничего не пропало (кроме пары тупых селфи). Но ЖЖ я на всякий случай удалил. Не вороши прошлое, Ваня!

Горец

Быть горцем очень тяжело — совсем не так, как в кино показывают: мол, сидят такие Дункан, Риччи и их очередная смертная подружка у себя в меншене, лихо смешивают коктейли за барной стойкой и поглаживают волевые подбородки, пока вокруг разворачиваются густые девяностые (для некоторых уже четвертые по счету). Иногда возникают всякие назойливые персонажи, иногда надо бывает отъехать в соседнюю заброшку немного порубиться и забрать чужую энергию, красиво упав в конце на колени под проливным дождем, но в целом — спокойная житуха, достаток, здоровье тьфу-тьфу-тьфу (лол), стабильность. Подъем — зал — работа, приключение — перепих — тусэ, «я его чувствую», «останется только один», вот это все, и снова релакс. И Брайан Мэй такой: «Тввв, тввв, тввв, тввв…», и Фредди Меркьюри: «Хиииииэ уи а…» Ой, зай, сделай погромче, это же наша песня, помнишь? Помнишь как мы с тобой тогда—

Нет, ребята. Быть Дунканом Маклаудом — как бы ты в действительности ни назывался — очень, очень, очень непросто и иногда дико обломно. Это вам кажется, что прикольно так родиться в ранних 1400-х и до сих пор не жаловаться на стреляющие боли в спине и чувство легкого жжения при мочеиспускании. Пройти путь от скабрезных рисунков до VR-порно и не заработать ни единой морщинки, обжираться арахисовым маслом и не набирать ни одного лишнего фунта. Хер там!

Ну, то есть — арахисовым маслом и правда можно обжираться, но только вот печальку, твою летнюю печальку оно не утолит. Сидишь ты такой в гостях у своего нового друга, соседа по общаге, стади бадди, вы оба пьете эль из алюминиевых баночек (что само по себе уже взрыв мозга с точки зрения человека, который имел возможность наблюдать не только эволюцию промышленной упаковки, но и этимологию слова «эль» в реальном времени), и вот он, патлатый, бесхитростный такой юнец, затягивается своим легальным калифорнийским косяком и в общем-то без всякой задней мысли спрашивает тебя по-простецки: «Ну че, а герлфренд у тебя есть?» И блестит в лучах закатного сан-францисканского солнца своей гладчайшей пухлой юношеской щекой без щетины. «А?» И лыбится сидит, дятел.

И ты, конечно, ответишь, на быстрой перемотке вспомнив волосы проституток позднего возрождения, скомканные викторианские постели, тазы теплой воды, мокрые простыни с вышитой монограммой, дышите, дышите, ваша светлость, суетливый доктор, угловатые серые лица, выступающие из безысходной доэлектрической тьмы — княжна N умерла родами, надо признать, тебе всегда везло на княжон, твои девчонки всегда были из аппер мидл, как ни крути, даже — возвращаясь к твоему вопросу, есть ли у меня герлфренд, Деймон, — даже когда ты жарил в аскетичном полевом шатре присланную египтянами наложницу — даже она стопроцентно была не из простых телочек, хотя бы судя по пластике, по тому, как она двигалась и как смотрела на тебя — это надменное bitch face в любую эпоху означало одно и то же: завоевывай свои страны, руби свои головы, но когда я лежу перед тобой голая, ты должен упасть на колени и начать сосать мою шпильку — понимаешь, бро? Что, извини, весело переспрашивает он, что ты сказал?

Нет, качаешь ты большой бессмертной головой, ничего, это я так, вспомнилось. Нет у меня герлфренд. Была, но мы расстались. Fair enough, bro! Может быть, хочешь познакомиться? У нас тут пати намечается в пятницу, будет куча красоток — многие сингл. Хочешь прийти, притереться? В смысле, буквально, потереться об одну из них своим спортивным телом? Ты вообще что в сексе больше всего любишь? Я вот все хочу попробовать втроем. У тебя вообще, если не секрет, сколько было—

Маленькая маркиза де Помпадур машет тебе белой ручкой с далеких террас твоей памяти — как нелепо оттого, что ты не можешь ни с кем поделиться этими умозрительными селфи, которые вы сделали во время бурной стадии вашего короткого романа. Кстати, что касается памяти — думаете, это прикольно — хранить в своей башке абсолютно весь мусор за последние N столетий, начинающийся как беспорядочная куча черепов и постепенно переплавляющийся в фейсбучный таймлайн? Рассуждать о прелестях VHS и внезапно ловить на себе недоуменные взгляды одногруппников: погоди, ты че, видеопрокаты застал? Меня тогда еще не было, по-моему. А ты какого года? Сколько вам полных лет? Можно ваш айди, пожалуйста? Выберите вашу возрастную категорию, чтобы перейти к следующему шагу оформления визы. Вы так молодо выглядите, Иван, я думала, вы… Ванька! Как ни встречу — все юнее и юнее, ну дает! Жениться-то не надумал? Девушка-то хоть есть? Мальчик, это хризантема! Первый раз что ли цветы покупаешь? Эй, ты куда? Сейчас-сейчас, извините, я буквально не минутку, мне надо позвонить—

Выбегаешь на улицу, прыгаешь в ждущий тебя кабрио, выруливаешь с территории бывшего НИИ «Теплоприбор», где осталось лежать чье-то обезглавленное тело, вихляешь по улицам, игнорируя светофоры и знаки, вбегаешь в дом, опускаешь ворота, наглухо закатываешь жалюзи. Ты в своем изолированном апартменте, в однобедрумной тесноте, в шаткой тишине урбанистической ночи, в центре светящегося муравьиного пятна на боку тяжелой старой планеты, с недетским креном несущейся по своему накатанному бессчетными годами эллипсу сквозь околосолнечное пустото с тремя атомами на кубометр — в складках многомерной мембраны, внутри тусклой не мерцающей точки, ты наливаешь себе виски и салютуешь зеркалу: «Ничего, ничего, старик, держись — в конце же останется только один, да?»

Ароматы России

Прочитал недавно пост про «ароматы, посвященные России» — речь, конечно, не о запахах вокзалов и спортзалов, которые ты знаешь с рождения, потому что они были в родительской ДНК — а о престижной парфюмерии. В описании своей продукции разные бренды активно используют классические импринты вроде малины, Сибири, черного чая, который льется из золотого самовара в большую щедрую чашку на слоу-мо посреди бескрайней тайги с одной семьей на квадратный гектар и психоделическим миражом Казанского собора на фоне карликовой растительности. Я тут, конечно, кое-что додумал, но суть примерно такая. Мне стало интересно: а какой же аромат у меня ассоциируется с родиной? Чем она пахнет? Особенно сейчас, когда я провел некоторое время вдали от нее, и, по идее, должен чувствовать все детальнее и глубже.

Я заглянул в свою персональную бездну памяти — которая, кстати, выглядит, как бесконечная бело-зеленая лестница с трубой мусоропровода и такими, знаете, узенькими окошками на каждом этаже — перенюхал все мои школьные тетрадочки, все проездные и корочки, все заправки и пятитысячные купюры, а также фантики от жвачек и угловые булочные, включая ту, где теперь йога и стретчинг — перебрал все лифчики и трусики, начиная с середины двухтысячных, все кафешки и репетиционные точки, и, уже почти отчаявшись, на самом дне моей гулкой панельной тридцатитрехэтажки я обнаружил ее — помятую, сплющенную, выцветшую и почти неотличимую от плиточного рисунка, лежащую в контуре давно высохшей лужи, опустошенную, первую, лучшую.

Мой аромат, посвященный России — это аромат 0,33-литровой банки пепси, купленной за четыре талона в гастрономе рядом с папиным секретным НИИ и открытой (на пару с сестрой), вернее, взломанной дедушкиными плоскогубцами в обход правила рычага, посреди торжественно пустого стола на кухне ранних 90-х, под напряженными взглядами всей семьи, под синим абажуром, за тонкой занавеской, в прозрачной снежной дали с ровными рядами жилых кварталов.

Шипучие брызги летят из надорванной банки (в слоу-мо, конечно же), оседают на семейных фотках (еще чб) и розовых (с мороза) щеках, мама кричит (питч даун): «То-о-олько смотри-и-ите, холо-о-о-одная!», ты верещишь: «Дай отпить!», сестра отвечает: «Да подожди!», нескончаемая нота — не чая, не малины, не Сибири и не сальной свечи — но малоизученной, загадочной темной материи, начинается на кончике твоего языка и продолжается в будущее, где ты растешь, поступаешь, матереешь, садишься за руль, качаешь «Во все тяжкие», голосуешь, выбираешь, протестуешь, пакуешься, уезжаешь—

И позже, сидя на пустом океанском пляже, ты тянешь свой протеин шейк из спортивной бутылочки, смотришь на горизонт с его неподвижными баржами и мачтами и, слегка поморщившись, думаешь — эх, мать, скучаю по тебе, скучаю.

Москва

Кривоколенный пер., туманный тупичок, электроплита в виду газового гиганта, бежевая занавеска, неподвижно висящая на высоком окне и процеживающая свет необитаемых лун. Продолжай идти по ул. Мясницкой, минуя запечатанные кофейни и зашторенные криокамеры со спящими студентами ВШЭ — они проснутся, когда мы прилетим, а пока переведены в режим энергосбережения, в ночное отделение постпостдокторантуры с возможностью совмещать сон и учебу на протяжении ближайших двадцати девяти тысяч земных лет.
 
Проходи, не задерживайся, не стой у ограждения, иди дальше, к Лубянской площади, к зданию ФСБ, зачехленному от губительного воздействия космической радиации, мимо Соловецкого камня, облепленного полимерной пеной и колониями лишайников. В Детском мире горят два окна — это помещение охраны, где забытый лаптоп продолжает качать торренты за последние два тысячелетия, крутя бесконечный скринсейвер. На видимом кусочке Кремля теплится звезда, метро закупорено, вместо облаков — пустота.
 
Ты совершаешь свой обход, юный капитан космической шлюпки Москва-869, летящей через поколения к месту высчитанного еще советскими богами назначения, сладко ворочающейся и грозно посапывающей и вязко покапывающей и мило посасывающей и слабо постанывающей в гиперсне.
 
Шлепай себе по обледенелому тротуару, и говори спасибо, что ты вообще живой, говори спасибо мистеру Путину, что он наделил тебя такой работой — не каждый парень с ростом чуть выше среднего и проблемной кожей получает в свое распоряжение целый блуждающий в вакууме спейсшип, груженый перспективными комсомольцами и комсомолками. Иди по своему маршруту, следи за жизненными показателями и не задавай глупых вопросов. Да, ты такой один. Нет, никто на тебя не смотрит. Даже если тебе кажется, что кто-то там стоит в окне, скорее всего, это оптический обман — это просто бумажка, лабораторная снежинка, приклеенная на Рождество две тысячи шестнадцатого.
 
Когда мы прилетим, говоришь ты, склонившись над мутноватым стеклом, искажающим ее спокойное лицо, я сделаю тебя своей женой. Когда ты проснешься, продолжаешь ты, все будет точно так же, как в тот день, когда ты заснула — может быть, с парой почти незаметных, почти несущественных различий. Например, в тот момент, когда я спрошу тебя, свободна ли ты в это воскресенье, ты задумаешься и вместо «Вообще-то, у меня есть парень» скажешь: «Да, конечно!» И те двадцать пять станций, которые ты тряслась в пригородной электричке, неумолимо теряя свое зарождающееся чувство, превратятся в двести метров пешком до соседнего подъезда, а те пятнадцать минут, которые я репетировал свою пылкую речь, превратятся в единственно верное движение уголка губ, не требующее словесной интерпретации. И еще — когда мы будем стоять на берегу размороженной и снова весело текущей Москвы-реки, в которой будут отражаться выросшие до двадцати километров в высоту органические небоскребы «Алых парусов», ты посмотришь на двойной закат и, вместо того, чтобы хлюпнуть носом и пробормотать: «Ну все, пошли», по-голливудски запрокинешь голову для поцелуя и прошепчешь: «Я согласна». Но это все будет через — ты смотришь на табло на фасаде здания Лубянки — двадцать девять тысяч восемьсот девяносто девять лет, одиннадцать месяцев и один день. А пока спи, трогаешь рукой ее непроницаемый кокон, задвигаешь ее цельнометаллический саркофаг, поворачиваешь тяжелый затвор, опускаешь платформу на дно биологического хранилища, где спят все ее и твои бывшие. Когда мы прилетим, повторяешь ты, и устремляешься дальше, по размеченной квадратами плоскости, покидая пределы Москвы и постепенно становясь точкой на плоском техногенном горизонте, за которым тебя ждет много монотонной работы.