Первопричина

Когда тебя внезапно накрывает хворь — голова становится тяжелой и постоянно клонится в земле, руки не держат вилку, глаза закрываются и горле встает комок, ты начинаешь глотать твои обычные таблетки и размешивать проверенные порошки. Умные люди, глядя на тебя со стороны, в такие моменты обычно говорят: нужно бороться с возбудителем болезни. Лечить не симптомы, а первопричину.
Если твоя хворь — душевная, то, как правило, это означает, что нужно погрузиться глубоко в собственное детство. Надеть специальный защитный костюм, упаковать все твои дипломы, сертификаты, пухлые трудовые книжки и рентгенограммы грудной клетки в герметичный пакет, который привязать к ноге, как в «Побеге из Шоушенка», и отправиться вплавь по узкой и длинной канализационной трубе туда, где все начиналось.
И, если все сделать правильно, то в какой-то момент второе лицо внезапно превратится в первое, инфинитив окислится до формы будущего времени, которая в свою очередь поглотит квант света, и совершенно натурально станет временем настоящим.
Вот я сижу в просторной гостиной с тремя большущими окнами во двор, комната набита — я не знаю этого слова — ВЫЧУРНОЙ мебелью, выпиленной собственноручно дедушкой, информации слишком много, хочется спать, за окнами бегает переулок, солнечная желтая дорожка с колеями от грузовиков, и по обе стороны от нее — тень, тень. Над моим торчащим из маечки плечом завис квелый домашний комар, на кухне в трехлитровых банках застыл сливовый компот, над дачным поселком выстроились обгрызенные облака, которые ленивый ветер толкал в Ленинград, но утомился, заленился, спустился в камыши и широкие штаны на рыночной площади, а свою работу так и бросил. Я запустил руку в большой сумасшедше залакированный — как и весь остальной интерьер — ящик с игрушками, очевидно, пытаясь найти там что-нибудь интересное. В воздухе пыль, на подоконнике мертвая муха, не сумевшая пережить зиму, в складках занавески сопля, на стекле сложный, как вселенная, рисунок дождевых подтеков и неровности, искажающие дома и деревья за окном, если смотреть через них, закрыв один глаз.
Странное дело, говорит мой взрослый разум, сидящий где-то в верхнем левом углу зафулскриненного подсознания, это повторяется каждый год, ты приезжаешь сюда из своего шумного города в одно и то же время, чтобы одичать на три месяца каникул, открываешь один и тот же ящик, в котором свалены одни и те же предметы, и всякий раз неустанно пытаешься найти что-то новое. Как будто оно могло самозародиться там, в недрах этого неистребимо пахнущего лаком инкубатора… Хотя, с другой стороны, кто знает, что здесь происходило все остальные девять месяцев, пока тебя не было?
Зимой и осенью — да и большую часть весны тоже — на даче никто не жил, она закрывалась на замок, щеколду, доску, крюк, припорку, все эти бесполезные наивные приспособления против суровых деревенских грабителей, уничтожавших их одним взглядом — представителей чужой расы, которые посещали дома нашего садово-огородного товарищества в межсезонье, выбивали стекла и сжирали все на своем пути. Ни в коем случае нельзя было оставлять телевизоры, хорошую одежду, микроволнов— да что ты, боже упаси, бормотала бабушка, пакуя технику в размочаленные коробки, которые соседи помогали им с дедом отвезти в город на уютном грузовичке в обмен на пару банок черничного варенья, — что ты, ничего нельзя оставлять, все вытащат! Отъезд выглядел фактически саморазграблением — куча бытовой техники, нелепо лежащей на все-еще-зеленой траве, стоящий под парами грузовик с тентом и воровато суетящиеся вокруг людишки.
Один из наших соседей как-то решил сумничать и в качестве дополнительной меры безопасности приколотил к калитке кусок фанеры с надписью: «УВАЖАЕМЫЕ ВОРЫ! В ДОМЕ НИЧЕГО ЦЕННОГО НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЛОМАЙТЕ ДВЕРИ!» Нужно ли говорить, что его дом подвергся особенно жестоким набегам: воры не только сорвали все замки и выбили стекла во всех окнах, но также украли какие-то совершенно бесполезные предметы типа чугунного утюга и бельевых веревок, а затем на протяжении всей зимы ходили в его комнатах по-большому, как бы наказывая его за эту беспомощную попытку обмануть их. Ты кого хотел развести, как бы говорили они ему, как тебе не стыдно.
Игрушки оставались в нашем доме зимовать. Действительно, кому придет в голову их красть? Трудно представить себе вора, копающегося в ящике с детским барахлом, пока все остальные опустошают погреб и выносят технику. Он перебирает холодные деревянные пистолетики, безглазых кукол, бочонки лото, кисточки с засохшей краской и прочую ерунду, как вдруг у него перехватывает дыхание: аркенстон, тот самый магический камень, считавшийся навсегда утерянным. Вот он, тихо светит на него из-за бесформенного комка пластилина и пустой коробки из-под гуаши. Так, так, главное не нервничать. Лех, ну че там у тебя, входит в комнату, поддергивая штаны, другой член банды. Да, ничего, игрушки вот только какие-то, отзывается первый бандит. Голос предательски дрожит. А это че, показывает второй на его оттопыренный карман. Че? Первый опускает глаза и видит, что камень начал ярко светиться, и его видно сквозь куртку.
— Че? — повторяет он, чтобы выиграть время, его рука тянется к ножу.
— Через плечо! — рычит второй и бросается на него. Они сцепляются в рукопашке, катаются по полу, душа и кусая друг друга, пока наконец один из них не падает замертво.
Второй победоносно поднимает к свету сокровище, проецирующееся в нашу реальность как грязноватая резиновая уточка с забитой плесенью дыркой, и шепчет жадными губами:
— Моя преллллесссссть!
Само собой, никто ими не интересовался, и их спокойно оставляли в доме на зиму в массивном шкафу, где они дожидались своего хозяина под слоями глубокого ленинградского снега.
Для меня дача была территорией вечного лета — я просто не мог представить себе, как здесь выпадает снег, и зеленые холмы превращаются в мертвые сугробы с торчащими из них колышками заборов. Однажды, когда я навещал бабушку с дедушкой на Рождество, мы решили съездить посмотреть на поселок зимой. Ванечка же никогда не видел, говорила бабушка. Дед сопел и безразлично смешивал краски на палитре. Выражаясь современно, я был в шаге от разрыва шаблона. Мы взяли с собой целую сумку бутербродов, термос с чаем, банку варенья и отправились на Витебский вокзал. В этот день случился транспортный коллапс — троллейбусы были набиты битком, трамваи ходили с интервалом 40 минут, в течение которых пенсионеры на остановках превращались в укоризненные ледышки, в метро кто-то прыгнул на рельсы, и нам пришлось пересаживаться на временный автобус, который злой предпраздничный люд брал штурмом. К тому моменту, когда мы прибыли на вокзал, божественные бутерброды в бабушкиной сумке превратились в кашу, а дедушкино терпение было на исходе.
Едва мы сели в пустую и холодную электричку и отъехали от города на пять остановок, в вагон ввалилась компания подвыпивших гопников, которая стала сопеть, гоготать, вырабатывать яд и голодно поглядывать в наш угол — на единственное занятое тремя замурхышными пассажирами сиденье. Когда за окном, успевшим практически полностью зарасти морозными узорами, показались вывески с названием последней перед большим лесным перегоном станции, дедушка резко встал, костлявой рукой взял меня за локоть — я подцепил бутербродную сумку — и твердо сказал: «Наша, выходим». Он опустил меня на платформу первым, затем вытолкал бабушку, и, наконец, споро, по-военному, спрыгнул сам. В стекло тамбура за его спиной ударилась кожаная гопническая голова, лязгнул кремень зажигалки, хрустнули уродливые челюсти, схватившие пустоту. Было очевидно, что мы попытались создать парадокс и наткнулись на закон природы: невозможно попасть в страну вечного лета зимой.
Моя дача была отдельной системой координат, где время каждый раз начиналось с нуля, солнце каждый раз вставало из одного и того же просвета между деревьями, и водитель грузовика с газовыми баллонами год за годом выкрикивал одно и то же ругательство, попадая колесом в сточную канаву возле наших ворот. Я прибывал туда на прямом сверхсветовом поезде, соединявшем московскую действительность с ее ранними девяностыми, средними девяностыми, пустыми полками, танками и золотыми часами на толстых руках — все это — и дачную безвременность с ленинским дворцом пионеров, лодочной станцией, деловитыми пешеходами по обеим сторонам двухполосного шоссе и светлой большой комнатой с самодельной мебелью.
Вот здесь, где-то в этом моменте, в этом кубе пространства, между взвившихся пылинок, молекул освежителя воздуха и вирусов ветрянки, фрагментов отмершей кожи и застывших на обоях сложных теней, спрятана первопричина твоего взрослого душевного кризиса, подсказывает всплывающей подсказкой недремлющий разум. Она проста, как два атома кислорода, соединенные двумя двойными связями с атомом углерода, вместе с другим микроскопическим хламом выходящие из твоего приоткрытого рта, как четырехмерная дверь, как бесконечность вселенной, как все твои дни рождения, справленные в параллельном мире и потому не прибавившие тебе лет — как логическое следствие из всех выкладок Эйнштейна, очевидное любому годовалому ребенку—
Моей дачи сейчас уже нет. Ее продали в начале 2000-х, и новый хозяин снес дом вместе со всем, что в нем находилось. Как и полагается пространственно-временному феномену, она растворилась в атлантико-континентальном воздухе Ленобласти, равномерно расползшемся по заселенным холмам, шоссе и оврагам — то зеленым, то мертвым, то теплым, то обледенелым. Единственное, что от нее осталось — это маленький вырезанный из времени и пространства куб — светлая комната с тремя окнами, лакированной мебелью, нарастающим свистом чайника и зацикленным шумом шоссе, где между неподвижных частиц пыли и незаконченных лучей молодого солнца сижу я, ранним утром своего дня рождения, в самый разгар июня, на пике летнего солнцестояния, сижу и отчего-то продолжаю копаться в ящике с игрушками, словно ищу ответ на какой-то ключевой, взрослый, практически вселенской важности вопрос.
Advertisements

Сопроводительное письмо

Пожалуй, единственная интересная вещь для меня в процессе поиска работы — это написание сопроводительных писем. Они почти всегда относятся к категории необязательных документов, полей, не отмеченных звездочкой, optional, и именно в этой серой области я даю себе разгуляться. Если бы моей работой было писать сопроводительные письма фуллтайм с 9 до 5 — если бы только такая работа вообще была где-нибудь востребована — я бы, наверно, давно уже выбился в люди и сколотил себе нехилую подушку. Набил, то есть, если метафоризировать несколько точнее.

По сути, сопроводительное письмо — это твое откровение, слепок твоего душевного состояния в тот момент, когда ты его печатаешь (и когда потом виновато вносишь в него небольшие стилистические изменения от иррационального страха, что все твои потенциальные работодатели однажды встретятся в одном баре и будут со смехом сверять текст твоих посланий). Сопроводительное письмо — это твой самый искренний рассказ о себе — искренний и отчаянный, как разговор с собственным котом, как звонок на театральный автоответчик, как золотая пластина «Вояджера-1», отправленная к звездам без надежды на ответ на протяжении как минимум ближайших трех-четырех поколений. Сопроводительное письмо — совершенно необязательное — это твоя исповедь, твоя life story, твой — да, именно — гештальт.

Ну подумай сам, где еще ты будешь как бы вскользь упоминать свои семь лет обучения по специальности «Врач-терапевт» — все эти длинные зимние вечера в электричках и быстрые летние облака над парком на Вернадского, где водка смешивается с эйфорией и переполняет юные кишечники — вот это все, умещенное всего в одном предложении: «Имею медицинское образование» — даже не предложении, а, строго говоря, вводной фразе, потому что потом ты ставишь занятую и с такой ну чисто британской горькой самоиронией продолжаешь: «…которому, впрочем, не суждено было стать профессией», или нет, можно сказать более изощренно, заодно дав понять, что ты не какая-то офисная крыса: «…перерасти в любимую работу». «Которому, однако, суждено было выполнять исключительно декоративную функцию в моем резюме» — нет, так слишком очевидна боль от потерянной юности, когда твои одноклассницы делали театральную карьеру, а ты через не могу учил названия костей, как бы косвенно спасших тебя от Чечни и дедовщины — «которое я получил исключительно для того, чтобы поднимать настроение эйчарам, разбирающим кучу откликов в этот пасмурный понедельник» — вот уже лучше, можешь же! Иронично, смело, по-прежнему по-английски самоуничижительно, но умный человек оценит! А с неумными мы в любом случае работать не хотим, верно? «I also hold a MS in Medicine, which may (or may not) add some salt to this otherwise sparse cover letter», — заканчиваешь ты уже отполированную и ставшую фирменной шутку на более подходящем для такого вида юмора языке, а более подходящей для твоего вида стране.

Сопроводительное письмо — это как орган, на котором ты можешь с виртуозностью Иоганна Себастьяна Баха совмещать два конфликтующих мотива — исполненную страха, ненависти, нервных срывов и гневных увольнений правдивую историю твоей жизни и твой безупречный карьерный путь с аккуратно замаскированным мотивом «как можно больше бабла за как можно меньшее время». Как спираль ДНК, на которой разница в два знака препинания означает либо талант, мировую известность и след на Луне, либо узкий лоб, кривые губы, ниточку слюны и немигающий взгляд слабоумного. Ну вот правда, в каких еще обстоятельствах выбор между восклицательным знаком и запятой после слов «Добрый день» будет выбором между веселым идиотом с единорогами на радугах в голове, и затянутым в кожу доминатриксом, который, еще не пройдя собеседование, уже мысленно заставляет кадровика лизать свой кнут в недалеком будущем, где он стал его боссом? Где еще можно пожаловаться на свою горькую жизнь, в которой одна неудача за другой, один неверный выбор за другим, и тут же попытаться в нахальнейшей форме продать себя, не боясь при этом услышать в ответ: «Так, а ну-ка пиздуй отсюда, мальчик!»

В этом вообще весь смак сопроводительных писем: на них нельзя ответить иначе, как по-идиотски. Уважаемый Иван, большое спасибо за Ваш отклик на нашу вакансию. Мы очень ценим Ваше время и понимаем, что поиск работы сегодня требует больших усилий. К сожалению, рассмотрев несколько кандидатур, мы вынуждены были сделать выбор не в Вашу пользу. Мы очень внимательно изучили Ваше резюме, и пришли к выводу, что, несмотря на Ваш многосторонний опыт, для данной позиции он не совсем подходит. Тем не менее— И ты такой сидишь за своим лаптопом, окруженный печеньками, котом и горячим чаем, возможно, в одних трусах и с громкой музыкой из колонок, морщишься и покровительственно делаешь ладонью: «Ой, да ладно, ладно, че ты начинаешь…» Прихлебываешь чай, гладишь кота, затем выделяешь все, нажимаешь одной рукой Cmd + C / Cmd + V, другой берешь печеньку, элегантно отправляешь ее в рот, не уронив ни единой крошки на клавиатуру, и печатаешь одной левой: «Kind regards, Jan». Sent, motherfucker!

Флот

Пришел в бухту. Поглазеть на заброшенный завод, остановившиеся краны, прошуршать кроссовками по отданному чайкам и собаководам побережью. Ощутить попой холодный камень, надвинуть на уши шапку, залипнуть на стоящих в заливе сухогрузах с яркими фонарями. Когда ты сидишь вот так, на черной техногенной кромке между практически слившимися в одну массу небом и водой, эти корабли на горизонте становятся похожи на инопланетный флот, который висит над какой-то странной, незлой синевато-серой бездной и бесконечно жжет свое цветное горючее.

Десятки маленьких, средних и крупных НЛО парят вокруг тебя, умостившегося на разрисованном жителями гетто бетонном блоке, и словно говорят, ну, давай уже, сколько можно. Мы не можем вечно тебя ждать, говорят они, ты же понимаешь. У нас, в конце концов, тоже ограниченные ресурсы. У нас, между прочим, тоже есть своя инопланетная жизнь, семья, друзья, развлечения. Мы, вообще-то, не подписывались под тем, чтобы торчать в этой вашей глуши и ждать, пока один упертый человечек примет свое судьбоносное решение. Ну! Спору нет — тут и правда порой очень хорошо, вот этот вот прозрачный воздух, теплый ветер, все эти симпатичные девчонки, смешные хештеги, вся твоя любимая музыка на шаффле во время пробежки на голодный желудок, нелепые диеты и статьи в «Сайколоджис», шапки с логотипом The Stooges и узкие джинсы — это все очень мило и нам тоже по душе, но нужно уже делать выбор. Мы устали. Ты устал. Тебе пора домой, на твою родную планету, где тебя ждет твоя нация, твоя атмосфера, твоя привычная экосистема. Мишн экомплишд. Понимаешь? Мы висели над оттаивающей Петроградкой, между черным небом и черной Невой, подмигивали твоему деду, пока он рисовал нас маслом, а потом щелкал на свой «Зенит», мы отражались в водах Белого моря, на которые смотрел с красной точечкой у рта его дед, мы звали его, а он не шел, он говорил, нет, у меня еще тут полно дел, мы ждали его, а он все стоял и курил, курил и курил на своем обрыве, мы всячески сигнализировали твоему далекому англоязычному предку, свесившему ноги с почти неразличимого в средневековой ночи моста, но он был упертым, точь-в-точь, как ты. Честно, Вань, у всего есть свои границы. Летим домой. Пора.

Я поднимаюсь с камня и отряхиваю джинсы. Стало совсем темно. Со стороны моста долетает слабый, неразделимый на составные части шум субботнего вечера в городе вечной весны, бесконечных диджитал-стартапов и безумных цен на недвижимость. Солнце методично прожаривает своими лучами скрытую под моими ногами бодрствующую сторону Земли. Я бросаю взгляд на тусклую полоску горизонта, за который уходят баржи и сухогрузы. You look tired, говорит мне идущий навстречу дедок с крохотной псинкой на поводке. I am, sir, — отвечаю, — it’s been a long day.

Картинки

В детстве у меня была книжка «Революция 1917 года: рисунки детей-очевидцев» — как выясняется теперь, коллекционная — ее издали в середине 80-х тиражом всего 6000 экземпляров. А я драл и тормошил ее как хотел, ставил свои закорючки на полях и загибал страницы. Когда она вышла, Октябрю было 70 лет, а мне — всего три. Я бродил по квартире, ковыряя в носу, подходил к книжному шкафу, брал маленькую красную брошюрку — потому что знал, что в ней только картинки и почти нет букв, а те, что есть, можно пропустить, потому что они подписи к картинкам. Да, уже тогда я умел приоритизировть и фильтровать буллщит. Сейчас революции сто, мне — на тридцать больше. Я сижу в тесной тускло освещенной комнатке в деревянном доме на берегу Тихого океана, в насквозь пропахшем бомжами и легальным каннабисом городе Сан-Франциско, штат Калифорния, сижу и неотрывно смотрю на экран моего видавшего виды крохотного лаптопа. Нашел.

Я разглядываю рисунок большеголового человека-головастика в черном котелке, пенсне и полосатом костюме, с тростью в одной руке и коробкой конфет в другой. В левом нижнем углу рисунка стоит аккуратная — вероятно, учительская — надпись: «Работа А. Туманова», в правом — размашистые и пляшущие — авторские — буквы: «БУРЖУЙ». Он — нарисованный — смотрит на меня через столетнюю толщу истории, несчетное количество превращений из бумаги в фотомакет и обратно, километры трансатлантического интернет-кабеля и невидимые складки пространства-времени — испуганный, насколько позволяют простые контуры его лица, цветной, ненастоящий. Он напоминает представителя доисторической фауны, чей внешний вид ученые приблизительно восстановили по разрозненным окаменелостям и отпечаткам в породе — совсем не похожий на современных людей, населяющих земные континенты, условный, схематичный, и, возможно, на самом деле никогда не живший.

В 1917 году Россию населяли странные, неуклюжие, слишком мимолетные для того, чтобы быть замеченными большой наукой, и потому описанные лишь несколькими любопытными школьниками виды живых существ, которые имели квадратные плечи, непропорциональные конечности, плевались дымом и пламенем, перемещались на странных драндулетах с железными трубами и постоянно истребляли друг друга — пока в живых не осталось никого. Вот их названия: «Кадет», «Меньшевик», «Эс-ер», «Спекулянтъ», «Буржуй», «Маша-большевичка», «Красногвардеецъ», «Агитатор». Каждый из них представлен на нескольких зарисовках в разных ракурсах. Некоторые зарисовки снабжены комментариями, например: «Выступает против нового правительства, желает иметь старое правительство», «Идет против войны и правительства и хочет предать Россию» и т. д. При множестве общих черт некоторые из этих существ разительно различались в размерах и пропорциях: скажем, один из часто встречающихся на рисунках «большевик Ленин» был почти в 15 (sic!) раз больше т. н. «меньшевика Дана». На одной из иллюстраций они изображены рядом, что исключает ошибки масштабирования, от которых часто страдает любительское естествознание. Другая типичная пара — «буржуй» и «красногвардеец»: первый почти втрое крупнее, гораздо ярче окрашен и имеет характерную объемную структуру на голове — так могла бы звучать выдержка из статьи в большой антисоветской энциклопедии, если бы она существовала — при этом второй демонстрирует тенденцию к организации в группы, от небольших сообществ до полноценных колоний с выраженным агрессивным поведением.

Несмотря на визуальное сходство и безусловно близкие типы скелета, мы все-таки не можем сказать, что все эти существа относились к одному и тому же виду, как бы заключает прозрачная группа исследователей из никогда не существовавшего НИИ инопланетных вторжений в никогда не опубликованной монографии «Биоценоз советской эпохи» — скорее всего, они были представителями разных семейств или родов, а некоторые, возможно, и вовсе принадлежали к разным классам. Более того, продолжают в своей распадающейся на атомы работе А. И. Безымянный et al., отрывки которой я, кажется, встречал между своими длинными детскими снами и размытой детской реальностью, судя по всему, все эти организмы составляли целое отдельное царство — наряду с царствами животных, растений, грибов и протистов — какое-то другое, пятое, очень разнообразное, внутренне противоречивое, существовавшее очень недолгое время и целиком вымершее из-за собственной нестабильности.

Я скроллю вниз бессчетные картинки, подолгу залипая на каждой, отмечаю маленькие детали, которые ускользнули от моего внимания в детстве. Голубиные носики и профессорские лбы дяденек с тросточками и в котелках — «кадеты», — заостренный профиль солдата с карабином — «юнкер» — еще пока широко представленные черты белогвардейского генотипа, достаточно распространенные, чтобы случайно попасть в детское бессознательное. Зеленая трава на площади перед Кремлем с подозрительной пустотой в том месте, где натренированный мозг почти рефлекторно подразумевает мавзолей. Низкие белые небеса почти без проводов, трехэтажные домики, зажатая между ними слишком белая церковь, неустойчивые московские улицы, то сужающиеся до одного окровавленного матроса, то растягивающиеся на весь лист, чтобы вместить целый рой демонстрантов, броневик, велосипедиста и коротенькие колбаски красно-желтого трамвая, рядом с которым вышагивает такого же размера лошадь с городовым.

Я практически вижу, как старорежимная училка, склоняясь над веснушчатым Александром Пономаревым (II класс), объясняет ему, что достаточно нарисовать в полный рост только передний ряд людей с транспарантами, а остальное место можно просто заполнить кружочками или разноцветными кляксами — и получится сразу целая демонстрация. А еще если на черной шляпе у буржуя оставить белую полосу, то она будет блестеть, как настоящий буржуйский цилиндр. Александр показал этот прием своей соседке Наталке, а она, через 64 года реинкарнировавшись в мою садиковскую воспитательницу с огромными, всегда чуть-чуть заплаканными глазами, объяснила мне и другим детям, что, если на мокрый лист капнуть немножко белил, то без всяких усилий получатся яркие звезды — почти как настоящие — объяснила и зачем-то всхлипнула. Наталь Санна, вы чего, спросил назойливый мальчик Паша — не из участливости, а просто потому что ему всегда было любопытно. Ничего, Павлик, отвечала она. Так, что там у тебя, покажи мне. Это броневик?

Я докручиваю страницу до конца, сохраняю все картинки, сворачиваю окно, закрываю лаптоп, поднимаюсь из-за стола и высовываюсь в окошко. В теплой ноябрьской темени плывут холмы Сан-Франа, обсаженные разносортными одноэтажными домиками, между ними висят улицы, ползают бабушки и дедушки, быстро сигают хипстеры на электроскейтах и не спеша катятся обитатели гетто в винтажных маслкарах. Осенью, зимой, весной и летом здесь примерно одинаково — ну, может быть, в октябре чуть-чуть чаще идет дождь и случаются облачные дни. Октябрь 1917 года был здесь обычным осенним месяцем, телеграфные столбы по обеим сторонами 3rd Street учащались в сторону моста через канал, механик на перекрестке с 26th Street курил, поставив ногу на крыло огромной нелепой машины, еще не сильно отличающейся от экипажей, молодая семья — мама в сером платье, трое девчонок и один парень — стояла у подножия холма, глядя на подруливающего к дому отца в блестящей новой «Model T». Насколько я помню, он никогда не водил машину до этого, писал позже в своих мемуарах повзрослевший сын, — вероятно, продавец на месте показал ему, как заводить мотор, крутить руль и отпускать тормоз.

«Знаешь, как заряжать?» — кричал в этот же самый момент бородатый дядька в папахе худощавому солдатику, пытаясь переорать шум битвы под стенами Алексеевского военного училища. «Знаю!» — кивал солдат и протягивал руку, чтобы взять японскую винтовку, но в этот самый момент откуда-то сверху, видимо, из черной дыры, зияющей между третьим и четвертым этажами дымящегося здания, прилетало что-то быстрое, что-то горячее и тяжелое, почти как пощечина, только больнее, почти как ладошка старшего офицера, только не отскакивающее назад, а проникающее вовнутрь, оплавляющее пушок на виске и в конце концов сносящее пол-черепа. С красной кляксой возле головы он расплющивался по земле, лишенной перспективы и текстуры, схематично изображенный двумя зеленовато-синими треугольничками, половинкой черного кружка и лежащим рядом черным квадратиком фуражки, застывал рядом с размашистой надписью: «Московский фронт 1917 года», которая исчезала под обложкой коллекционной книжки горбачевской эпохи, которая уходила в путешествие потерянных вещей, всплывала в поиске гугла, снова уплывала за край монитора, гасла и схлопывалась из шести измерений в одно.

Я поднимаю голову и некоторое время смотрю на жирные звезды — «южные», как сказала бы бабушка — они расплываются и мерцают между тонкими тучками — маленькие белые кляксы над осенним пригородным пейзажем — точь-в-точь такие же, какими их видели юная Наталка и еще живой Александр Пономарев в своей не пересекающейся с моей, постоянно повторяющейся короткой и насыщенной впечатлениями жизни. По моим щекам ползут дурацкие прозрачные капли. Дождь. Маленький октябрьский дождь.

Столетие

Когда произошла Великая Октябрьская революция, я стоял у стены на школьной дискотеке в честь совмещенных 8 марта и 23 февраля и тянул колу из пластикового стаканчика, глядя, как мои бескомплексные одноклассники танцуют под E-Type. На последней парте между цветами светился огонек учительского магнитофона, на улице летел предвесенний испаряющийся снег, мигал обледенелый фонарь, парковалась неуклюжая шестерка с молодой семьей внутри. На противоположном конце класса, у подоконника, стояла, обняв себя за плечи, простоволосая в свитере и с натуральной надменностью в рисунке бровей новенькая девочка, которую перевели к нам из другой школы. И вот в тот самый момент, когда моя кедина оторвалась от приставшей к линолеуму жвачки, когда скрипнул древний паркет под ним и дрогнули ее почти смежившиеся ресницы, а мои растресканные губы сложили из, кажется, несовместимых словесных глыб почти неслышное в общем шуме «Можно тебя пригласить?», именно здесь один вспотевший матрос, поймав взгляд другого вспотевшего матроса, коротко бросил: «Давай!» И они пошли.

В ста световых годах от моей тускло мерцающей в мартовской пурге муниципальной общеобразовательной гимназии №5, один из них зарядил, прицелился, вздохнул и жахнул по стоящей на свету фигуре, второй тоже жахнул, побежал через площадь, но упал, первый подполз, начал его тормошить, говорит, Вася, Вася, а тот весь такой в крови, и че-то молчит, а за спиной вдруг поднимаются зынамены, встают штыки, откуда-то возникает переносная трибуна, на ней Ленин, и из его рта летят, застывая кристаллами мозаики в необъятных казематах нововыкопанных станций метро, исторические слова, которым внемлют простые люди с рублеными лицами, в чьей мимике все еще читаются допетровские хмурь и суровость, мужики с заломленными кепками, женщины с закатанными рукавами, винтовки и орудия труда, контрастно освещенные огнем доменных печей.

Пока под носком моей кедины мялся сор и зарождался следующий скрип, серые волны несли крейсер «Аврора» на середину Невы в виду плохо освещенного Петрограда, где в складках буржуазной одежды, надежно защищенная от внешних угроз, считывалась ДНК моего высокого и поджарого прадеда, а сам он стоял, раздетый до пояса, и ждал в очереди среди точно таких же, как он, высоколобых, узколицых, медленноглазых и неприспособленных для долгого стояния в подвале. Слушали: дело №289, Невинного Ивана Ивановича, служителя религиозного культа, обвиняемого в контрреволюционной агитации, печатала черная, как смоль, и оттого неразличимая на фоне ночи печатная машинка, постановили: Невинного Ивана Ивановича расстре, целился кто-то, ловя скачущий между лунами Юпитера и Венерой, плохо различимый в темноте затылок, лять, щелкала авторучка и ползла прямая линия под лазерным взором молодого инженера, носящего в глубоких карманах брюк — ладони рук, а в голове — масляные полотна и планы поступления в Строгановку, моего молодого деда.

Пока я преодолевал, кажется, непреодолимые метры спертого воздуха с избыточными нотами мускуса и быстро колотящимися сердцами, ведя в танце мою одноклассницу, он преодолевал мокрые заросли можжевельника, бившие его по лицу на его долгом пути из фашистского окружения, где все настоящие красноармейцы ловили тяжелые пули и осколки не подходящими для этого мягкими и оттого рвавшимися юношескими щеками и грудными клетками, а ненастоящие — вот как мой дедушка — находили скользкие нехоженые тропинки и нетвердым шагом углублялись в чащу, гуськом, ползком, подальше от взлетающих и падающих людей, к тихой густой тине, темно-зеленому папоротнику, мягкому мху и лесным зверям, которые ни на чьей стороне, которые не сражаются в людских войнах, и поэтому всех людей переживут.

Пока я открывал рот, пока размыкал снова свои неровные уста, чтобы произнести в ухо моей уже уставшей топтаться на месте партнерши что-то очень важное, судьбоносное, а ее зрачок выдвигался ко мне, как выдвигается могущественный Ганимед на фоне Сатурна перед летящим к нему исследовательским зондом Cassini, в это время какие-то горластые люди, среди которых мои родители, набивались, хохоча, в и без них набитый битком московский автобус — все до нитки промокшие, с мокрыми ксивами в карманах, удостоверявшими их молодые и задорные личности, в цветных рубашках, вызывавших у так называемых «людей старой закалки» неодобрительный хмык. Они, однако, нисколько не смущались, и продолжали гоготать о своем, насущном, совсем не думая о том, что позже это будет называться «романтикой шестидесятых». И где-то там, в просветах между студенческими локтями и скользящими по поручню руками, смеющимися губами и рыжими вихрами моих возможных и невозможных отцов, вспыхивал и исчезал, собирался из роящихся случайностей еще не органический и даже не материальный я.

И когда мои выросшие почти до своего номинального объема легкие наконец принялись нагнетать воздух в мою гортань, голосовые связки пришли в движение, а из затылочной доли в височную полетели электрические импульсы, которые с небольшой задержкой стали капать на язык вязкими выражениями чувств, могучая бетонная стена накренилась, изображение стало цветным, мир пришел в фокус, снег сконцентрировался вокруг фонаря, ее руки сконцентрировались вокруг моей шеи, и как будто чужой — на самом деле мой — хриплый голос произнес, словно прорвавшись через десятилетия отрицательной селекции: «Ульян, а у тебя есть парень?»

Тот самый

Сейчас проезжаю в трамвае мимо приземистого контрастно белого — как все тут — здания с неприметной вывеской «Ameritech Computer Services Inc.» Хлопаю глазами, глядя на чумазых детей, играющих в неизвестную мне игру у дороги, на дымящего толстым косяком и щурящегося на октябрьское солнце бездомного под пледом, на его лысую подругу, танцующую наркоманский вуду-танец на другой стороне улице у ворот прямоугольной баптистской церкви, на качающиеся под сильным океаническим ветром пальмы, на их длинные тени на белой-перебелой стене дома-мазанки, на бомжа, на детей, и снова на вывеску. Думаю: неужели это тот самый америтех, над которым потели от волнения папа и его шустрый приятель-умелец, стоя у разобранного системного блока нашего первого компьютера в мрачной комнате, полной дерева, книг и ковров, пока я на кухне смотрел по черно-белому телеку, придерживая ручку настройки, «Семейку Флинстоунов»?
 
Неужели это тот самый «Google», которому я доверял свои подростковые комплексы и сокровенные желания, возвышаясь над перешедшим мне по наследству ноутбуком в морозной подмосковной ночи за квадратным окном, проложенным на зиму поролоном? И тот самый «eBay», над которым так громко и свободно ржали, делясь сигаретами из собственных пачек, мои заматеревшие одноклассники-двоечники, и осторожно, чтобы не спровоцировать неудобные вопросы, хихикал я сам, чистый светловолосый юноша в прозрачном мареве пустого школьного двора?
 
Неужели это тот самый «Yahoo!», где я зарегистрировал наш первый семейный почтовый ящик в праздничной обстановке под занавес XX века, пока мама, папа и сестра за спиной весело болтали поверх «Старых песен о главном», подливая себе шампанского и подкладывая оливье, а снаружи взрывались петарды и ползали по тропинкам в снегу подвыпившие группки гопников, наслаждающиеся последними глотками оффлайнового фана?
 
Тот самый ZyXel, шипение которого я слушал, пока тянулась бесконечная минута между разрывом связи и долгожданным «Соединение восстановлено» — слушал и думал только об одном: «А что если она уже вышла из чата, так и не дождавшись меня?» Нет, серьезно — что, вот в этих вот крохотных избушках, разбросанных по крутым холмам, живут программисты, которые делают так, что мое сердце екает при виде красного кружочка с белой циферкой внутри, когда я бессильно лежу на неубранной постели под уползающими в угол окна снежными тучами? Вот здесь, в этой туманной долине, светящейся сквозь забор баскетбольной площадки в цветном гетто, они изобретают фильтры, которые делают твое вроде бы еще не начавшее стареть, просто какое-то осунувшееся лицо немного более привлекательным и как будто бы слегка чуть-чуть артистично изможденным?
 
А вот здесь вундеркинды в майках-гавайках на вырост пишут искусственно интеллектуальные алгоритмы, которые анализируют твой выбор отчаянных хештегов, твою нервную грамматику и твой авторский стиль в подписях к фоткам, помогая пользователям находить интересный именно для них контент в считанные секунды (гораздо быстрее, чем тебе удается добежать от метро до трамвая, а потом от трамвайной остановки до дома, купить и на ходу съесть вредный полукилометровый саб, артистично разбросать ягодки и скорлупки от арахиса вокруг миски со свежим здоровым рецептом для всех, кто хочет #естьвкусно и при этом #выглядетьбезупречно)? А за этой пыльной и заляпанной прозрачной дверью, втиснутой между китайской и мексиканской закусочными, сидят шесть человек, в равной степени ответственных за твое одиночество, твою мокрую и жесткую подушку, лезущие волосы и неплоский живот, а, самое главное, за тот свайп вправо, которым ты так легко и непринужденно смахнула — буквально — два года своей жизни, шкаф платьев, тонны пиццы и миллионы денег в чугунное ведро, с какого-то жесткого перепоя названное словом «отношения».
 
Да-да, вот тут, в апартменте номер 1135 по пустынной улице проблемного нейборхуда, засыпанной мятыми бутылками, обертками от кингсайз шоколадок, сношенными ботинками и бычками, ютятся одиннадцать интернациональных человек — все с дипломами о высшем образовании, как минимум двумя рабочими языками, большими мечтами и ясными целями, а вот за этой вентиляционной решеткой, втиснутый в узенькую комнату вместе болтливым соседом-вонючкой, живет один — слышишь — один! — чувак, который заходил вчера в твой аккаунт из подозрительного места рядом с Сан-Франциско, Калифорния, используя браузер Chrome на Mac, неужели—
 
Да, да, опускаешь ты назойливый телефон с его параноидальной системой безопасности, да, это был я.
 
Я согласен, повторяешь ты вслух, опершись на раковину и глядя в зеркало на свое порядочно размытое, но вроде бы не сильно изменившееся отражение, в это трудно поверить, но это был я. Тот самый.

Новый текст

…а вот представь себе: ты закончил новый текст, выложил на фейс, сделал какао без сахара, закусил печеньку и сидишь ждешь лайков. Приходит чувак по имени Так Таковский и говорит: «Чертовски хорошо написано! Почему я раньше о вас не слышал?» Ни друг, ни друг друзей, ни даже в подписчиках (только что подписался — плюс три уведомления). Откуда он? И еще один коммент: «Нет, правда — вот сейчас перечитываю, и смакую первый абзац—», дальше цитата. Чтобы процитировали, да еще и задали этот лакомый вопрос про почему я раньше — такого двойного топпинга не было уже давно! Если честно, говоришь ты себе, я вообще не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь скармливал такой жирный хот-дог моему голодному эгоцентризму.
 
Пока заходишь в его хронику, чтобы посмотреть, кто это вообще такой, краем глаза замечаешь, как тикает счетчик уведомлений: пять, семь, одиннадцать, — обычно это значит, что перепостил кто-то большой и влиятельный — как старшее поколение говорит, «тысячнег», — реже — что тебя нашел кто-то отчаянный и сумасшедший и принялся жарко лайкать все твои посты за последние пять лет, не читая. В этот раз происходит что-то новенькое. Марина Таковская, жена Така, как ты уже выяснил из его секции «Обо мне», пишет: «Потрясающе!» Эмоджик с цветочком сирени, аккуратный и всего один, то есть, просто чтобы подчеркнуть девочковость, но без избыточных восторгов от новообретенной компьютерной грамотности твоей типичной предпенсионной училки, которым ты почему-то так нравишься. Всегда бесило.
 
Очень выдержанный стиль, комментирует уже, кажется, пятый за последние двадцать минут, незнакомый читатель, читаю по второму кругу и наслаждаюсь отсылками к вот этому посту из прошлого месяца. ШТОА? Ладно — цитаты, но лексический разбор и кросс-референсы? Господи, на долю секунды накреняется высотная атеистическая башня, кропотливо выстроенная тобой на твоем внутреннем русском поле экспериментов, да чем же я это заслужил? Неужели слава?
 
Меня позабавило жонглирование частицей «как бы» — прием, который явно позаимствован у раннего Пелевина (ссылка на скачивание «Омон Ра» в магазине «Литтрест»), пишет (не забывая лайкать) некто Вениамина Мастаковская, то ли подруга, то ли бывшая девушка вышеупомянутого Така Таковского, чей жизненный путь и скупой фотоальбом ты уже успел досконально изучить. Очень хорошо, возможно, немного перегнул со сложносочиненностью, но, учитывая тот факт, что 98% твоих предложений превосходят три строчки на экране стандартного бюджетного ноутбука с разрешением 1280 x 800 пикселей, это можно назвать авторским стилем. Спасибо за прекрасные ощущения, пишет Тамара Оттакова, @Маша Растако Машенька, тебе должно понравиться. Шикарно, Тамарочка, особенно этот пассаж на 168:25: «лебался, стоя у закрытой двери, как бы предвкушая и одновремен» — вот это «как бы», вроде бы лишнее и текстуально нефункциональное, эффективно отсылает к Пелевину начала 90-х (ссылка на скачивание в магазине «Литтрест»). Да, Машенька, это на 78% ранний Пелевин и на 69% зрелый Аксенов, если оценивать длину деепричастных оборотов и частоту словотворчества в динамике за последние четыре года. Вот гистограмма, я построила для тебя. Томочка, спасибо. Поздравляем, процент плагиата в вашем тексте менее 1% — вы можете смело публиковать его в открытых источниках. Круто написано @Ян Ващук! Напишите комментарий «Спасибо», если опыт общения с нашими Благодарными Читателями® был для вас полезным, или просто удалите комментарий, если вы считаете, что он был нерелевантным или оскорбительным.
 
Команда Facebook благодарит всех писателей и блогеров, согласившихся принять участие в тестировании системы Интеллектуальная Аудитория®. Мы относимся с глубоким почтением к вашему труду и понимаем, что автоматически сгенерированные комментарии могут в некоторых случаях звучать грубо, нелогично, или казаться полностью неадекватными. Пожалуйста, помните, что вы общаетесь с искусственным интеллектом, который в данный момент проходит процесс машинного обучения, поэтому такие ошибки неизбежны. Заранее приносим вам свои извинения, если этот опыт оказался для вас негативным. Click here to opt out of testing. С уважением, Литературная команда Facebook.
 
P. S. Текст, кстати, говно.