Сколько

Сколько людей ютится по чистым квартирам с наборной мебелью 90-х
Сколько лучших девочек и мальчиков в режиме ожидания
свернувшись калачиком неслышно дышит чутко спит
В пространстве между черным креслом-диваном с омывающей его белой кружевной занавеской
Через которую просеивается тусклое сияние Строгина
И массивным шкапом типа стенка
На полках которого ни Чехова ни Куприна
Ни даже Коэльо
Ни умных фоторамок
Ни грамот ни дипломов
Только кот
Сколько флагов Великобритании
США
Евросоюза
Южной Кореи
Японии наконец
Пришпилено на слабых обоях третьего поколения
Под которыми еще обои
И еще
Под которыми пожелтевшие газеты
С трешовым как мы бы сейчас сказали контентом
Еще из тех времен когда гремели литые дверцы лифта
И замирали каменея вместе со складками лохматого одеяла
Уплотненные и тесно переплетенные пары
Недочищенных троцкистских элементов
Сколько жизни в неподвижных монолитах
Уходящих в синий градиент после третьего ряда
Даже после профессиональной ретуши ин-хаус дизайнера
Вызывающих только одно желание сглотнуть
Сколько накачанных и расслабленных мышечных волокон
Белка
Глюкозы
Неловких моментов и разрешенных диссонансов
Шорохов ковров
Прокуренных лестничных маршей
Моделей солнечных систем
Видимых
Параллельных
Вселенных
Сколько
За каждым из зашторенных окон
Играющим свою роль в панельной саге сумерек Подмосковья
Между первым и вторым кликом
Глубоким вдохом и медленным выдохом
Нижними зубами и верхней губой
Кропотливо воссоздающими голландское «w»
Деревянными правой ногой и левой рукой
Упорно повторяющими приветствие Солнцу
Между ванной и туалетом
В тесной так называемой прихожей
В смешении двух здоровых молодых слюн
Зарождается распадается и снова оживает и теплится
Непроизносимая
Нерациональная
Надежда

Февраль

Я с детства люблю залипать на разных не имеющих прямого отношения к делу, по сути, бесполезных вещах. В младших классах, например, когда мне давали пенделя на секции дзюдо, я летел на жесткие пахнущие плесенью и потом маты, и думал о себе с позиции космического зонда «Вояджер-1», о котором мне рассказали родители, и который в то время преодолевал притяжение газового гиганта Сатурна. Я летел по кратчайшей траектории между моей детской попой и черным матом, с вполне скромной скоростью — достаточной, тем не менее, чтобы взывать у меня возглас: «Больна-а-а-а!», и думал о том, как «Вояджер» поворачивает свою камеру, старую семидесятскую, хрустящую частичками пыли из сатурнианских колец. Он мчится на сумасшедших 14 тысячах миль в час (о чем я, конечно, тогда не знал), не встречая на своем пути ничего кроме висящих огромных тел и беспроглядной пустоты, щелкает черно-белые пикчи и посылает их домой. И, спустя 28 часов, после того, как я уже вернусь домой, лягу спать на все еще ноющую жопу, проснусь, умоюсь, почищу зубы и пойду в школу, когда водружусь за последней партой и начну привычно глядеть на сумеречный раннеутренний панельный пейзаж с заметенными снегом подоконниками и изобретательно застекленными лоджиями, когда училка, заметив мой отсутствующий вид, стукнет указкой и пристанет со своим: «Баранов, что я только что сказала?» — в этот момент его сигнал, слабенький и неочищенный, достигнет нашей голубой точки, на которой облака, на которой моря, на которой побережья и акватории, вдоль которых дороги, на которых машины, везущие диваны в любую точку Москвы, а также в пределах 30 км от МКАД — аккурат расстояние до моего маленького подмосковного города, только что рассекреченного и получившего самое идиотское в мире название «Юбилейный», в котором школы, номер два, три и пять, в последней из которых горит шесть верхних квадратных окон, ярко и неумолимо сквозь февральскую вьюгу, за одним из которых третий «В», в котором я, в котором передатчик, который говорит: «Конечно, Людмила Александровна, вы сказали: “There will be no humans elsewhere. Only here. Only on this small planet. We are a rare as well as an endangered species. Every one of us is, in the cosmic perspective, precious. If a human disagrees with you, let him live. In a hundred billion galaxies, you will not find another”. Я правильно процитировал?»