Лена

Иду вечером по черному блюзовому нагретому асфальту, шагаю между оставленными ящиками из-под фруктов и опорожненными бутылками — прямо, не сворачивая, ползу по своему маршруту под готовящимися ко сну высотными домами в сторону станции глубокого залегания «Лавлино». Ветер. Дует и пропадает. Один раз обдул меня и сразу все. У меня был лучший друг и куда-то делся, говорит он. Ты не видел моего черного друга? Такой, весь шуршащий и слегка помятый — нет, говорю, не видел. Понятно, говорит ветер, жалко. Вот жалко, а. Вот блин. Он взвивается вверх, покидая пределы жилого массива, расталкивает облака и забивается где-то между них реветь, оставив после себя только сухонькую пиктограммку на чьем-то треснутом экране, которую чей-то отполированный эволюцией thumb смахивает влево, и кто-то усталый только пожимает плечами — ну, пасмурно так пасмурно, ну, осень так осень.

Мой путь лежит мимо разобранных рыночных палаток, в сторону вентиляционных шахт метро, высящихся на фоне закатного неба, засасывающих в подземелья воздух и аккумулирующих у своих подножий битое стекло, вареную кукурузу, мрачных представителей субкультур и юркие невысокие силуэты маршруточных зазывал. Розовая вывеска «Студия маникюра Лены Лениной» и уходящие от нее вверх застекленные каждый по своему дизайну балконы смотрят на меня вопросительно. Че ты встал, как бы говорят они. Че, никогда не видел девушку без мейка? Че такое, продолжают они, помедлив. Нормально я выгляжу? Нормально все?

А помнишь, Лен, говорю я, как бы игнорируя вопрос, помнишь, ты раньше писала? Сколько у тебя книжек вышло — одна, две? Помню, я взял одну в «Библио-Глобусе» — мы бродили там с моей подружкой — я не могу сказать «девушкой», потому что формально мы еще не встречались — в общем, ходили там в поисках какого-то унылого учебника по одной из инженерных дисциплин, ей было скучно, мне было скучно, я давно исчерпал темы для разговора, и моим единственным спасением было то, что в книжном магазине необязательно постоянно разговаривать, можно сделать как бы отсутствующее лицо, как бы стеклянный взгляд и просто идти между стеллажей, как бы вглядываясь в сумрак современной русской словесности — так вот, Лен! — в какой-то момент мне стало совсем не по себе, и я чисто ради фана схватил с полки «Бестселлеры» твой маленький аккуратненький томик. Вот хоть убей, не помню ни обложки, ни названия, но помню, что на первой же странице мне попалась какая-то фраза, над которой мы с подружкой начали безудержно ржать, просто-таки покатываться со смеху, она тут схватилась за живот, ааа, говорит, меня щас разорвет, я ее так слегка приобнял и как-то сразу атмосфера разрядилась, и стало легко. Потом мы с ней стали встречаться, и где-то год провстречались. И вот сейчас, Лен, продолжаю я, глядя на горящую слабым светом грязноватую вывеску, в которой гудит подызносившаяся проводка, — и вот сейчас я снова тут, болтаю с тобой, вместо того, чтобы устраивать свою личную жизнь.

Откуда-то с верхних этажей, из департаментов высушенных ногтей, с распахнутых в сторону центра многоквартирных пластиковых ресниц, на мою голову срывается несколько разных по температуре слезинок. А ты думаешь, мне легко, вступает она, слегка наклоняясь над моей фигуркой и роняя вдоль фасада прядь густых оптоволокон, ты думаешь, я всегда буду молодой и успешной? Нет, Ваня, мне, конечно, очень приятно, что ты меня помнишь, но, при всем уважении, однажды я стану старой и некрасивой, и никому не будет интересна моя личная жизнь, и никто не будет хотеть ноготки как у меня, ах, и ты понимаешь, что мне нужен будет кто-то, кто понимает, кто-то, кто принимает— ты слушаешь?

Я отвлекаюсь, я отстраняюсь, усилием воли возвращаю фокус на пластмассовые буквы, подмаргивающие светодиоды, подпрыгивающие пылинки в искусственном луче, подрагивающие железные заусеницы проводов в наступившей ночи, я отступаю к метро, все еще озираясь на скукоженную вывеску, которая в трио с тонкой луной и понурым светофором создает переменчивое асфальтовое пятно. И, когда я окончательно отворачиваюсь, уголовляясь в моем пути на север, в центре этого пятна, среди окурков, оберток и более мелких, безымянных кварков урбанистического мусора, появляется черный целлофановый пакет из супермаркета. Луна зевает, условно закрывшись обрывком облака, светофор взрывается зеленым, у круглосуточного магазина стартует самодельный арабский суперкар.

Advertisements

Путч

Во всех лучших воспоминаниях о путче фигурирует слово «проспал». «Узнали от соседей. Сразу рванулись к N. — с его пылким поэтическим нравом он мог уже быть на баррикадах — к всеобщему облегчению, застали его в постели: проспал». Или: «О путче услышал от Z. Мы были всей компанией на море, и вот ранним утром он врывается в номер…» Или: «Августовские события застали меня далеко за городом, в лесной глуши — изнемогая от жары, я решил бросить все свои дела и на пару дней смотаться в деревню, где единственным напоминанием о внешнем мире была бетонка за лесом. В то утро оттуда доносился нескончаемый грохот, и лишь спустя месяцы я понял, что это шли колонны бронетехники. Тогда же для меня они были не чем иным, как назойливым шумом цивилизации, мешавшим спокойно спать…»

Московский замес 1991-го, стучавший по карнизам и барабанивший по дверям доинтернетной, не пуганой покемонами аналоговой столицы, в исторической перспективе оказался больше всего похожим на недавний шторм, который затопил трамвайные пути, повалил пару деревьев, заставил выйти из берегов Яузу, дал сумасшедшему вейкбордисту промчаться по шоссе под улюлюканье прохожих — и стих.

Я тоже все проспал — недалеко от центра воронки, возникшей над вестибюлем станции метро «Баррикадная» и на короткий миг приведшей в движение города и границы областей на экономической карте, — я лежал, свернувшись калачиком, в своей коротенькой кровати, паря между скрипучим военным паркетом и сыпучим постсоветским потолком, и смотрел свой детский сон, в котором моя комната плавно меняла очертания и поднималась на сто сорок первый этаж другого дома, в другом городе, на другой стороне планеты, куда таким же мистическим образом перемещались из своих постелей все, с кем я играл в футбол, а также все здания моего подмосковного города, кроме школы.

За изгибом железнодорожной дуги, в тридцати километрах к северу от меня, мокрая взъерошенная голова внезапно ловила горячую пулю, и, поймав, припадала к земле, чтобы перестать, чтобы начать распадаться и произрастать. «Парня застрелили в Москве», — сообщил кто-то из взрослых на следующий день. Так я узнал о путче, и каждый раз, когда я вспоминаю о нем, я думаю об этом парне — о нем и о том, в которого отрикошетило, и о третьем, который хочет спрыгнуть, но продолжает не успевать, и бесконечно падает и падает и падает в своем зацикленном переломном моменте, ударяется о крупнозернистую контрастную плитчатую столичную почву, разбивая череп и рассыпаясь цветными квадратными пикселями, быстрыми велосипедными огоньками, скакучими разношерстными эмоджиками, блескучими накладными ноготками, встревая и всходя искусственными газонами, натуральным кофе, собянинскими скамейками и путинскими победами, парковочными автоматами и лофт-кварталами в тишине исторических районов квы. Ждый раз, когда наступает авг, я собираю по крупицам маленькие воспоминания, которые кружатся, которые оседают, которые проштампованы, которые заламинированы, которые говорят: «До свидания».

Лучше бы

В подъезде у лифтовой двери стоят два старых ультралиберала, курят несмотря на табличку, расшибают тезисы действующей власти на раз, достают по третьей, молча соглашаются с очевидными для обоих выводами, грустно кивают, сокрушенно качают. Вот честно, Толь, лучше бы Гитлер во Второй мировой победил, хотя бы жили сейчас в Европе, при всем том, что и ты и я понимаем, ага, а лучше бы он вообще не начинал, да, лучше бы до этого Франц Фердинанд не поворачивал и ехал прямо, ты мне скажи, да лучше бы Один не трогал этот, как его, ясень, лучше бы Зевс не поднимал свой этот, ну как его, лабрис, лучше бы эти собакоголовые не лезли со своими пошлыми поминками в совершенно очевидно чужие научно-исследовательские пирамиды, ты слышишь, да лучше бы вапще атомы по-другому сложились и наши ДНК состояли бы из пяти вместо четырех нуклеотидов, и у тебя бы сейчас были не руки, а такие рожки, и мы бы с тобой сейчас не стояли, а вот так полувисели в густых воздусех отакота причмокнувшись ложноножкой к грунту, далекооо-ко-ко-ко, в совсем другой системе, далеко за пределами этой лестничной клетки, этого дворового куба, этого микрорайона, этого макроскопления галактик, этой суперструктуры, в другой области сетчатого континуума, несущего нас от пятилетки к пятилетке, от водки к селедке, от тетки к дядьке, от дочки к зятю, от Спортивной до Водного, от подъезда до машины, от носилок до операционной — лучше бы не пил, лучше бы не начинал — на счет три, раз, если бы голосовал, два, то не проиграл, два на сопельке, бычок на досочке, три, звездочка, гори — и, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, не искри.

Перенаселение

Перенаселение — это когда рано утром ты приходишь на набережную, чтобы постоять лицом к лицу с заливом и поговорить с высунувшимися к тебе из воды сваями, как делали еще пять поколений мечтателей до тебя, и ты уже не один. В нескольких метрах от тебя стоит поэт и тянет на себя твой прохладный утренний воздух, с вызовом озирается, чувствуя твою неприязнь: «Что?» Что, нельзя? Приходи раньше, брат! Ты делаешь шаг в сторону, но там медитирует инструктор по айкидо, он закрыл глаза и поднимается по склону Фудзи, где, к слову, тоже уже довольно людно, ты подаешься назад, надеясь найти уединение в парке, но там меланхоличная подружка сидит под сенью кленов, читает на океаническом ветру, и ветер треплет ее страницы — и ее самой, и ее книги, — ну, ты понял. Бежишь — и рядом бежит фитнес-модель, ее ебошит на бегу фотограф, твою мать да выйди ж ты из кадра, ну как вот снять тебя бегущую одну по набережной когда так и норовят зафотобомбить, летишь почти, несешься, спотыкаясь о бордюры, о люки, канализационные решетки, неся за собой слезу досады и подмороженные сопли — вокруг все люди, люди — набираешь скорость и начинаешь подниматься по баллистической траектории, через ветки, через провода, через тернии, мусорные сетки и пожарные лестницы, вздыматься вверх, плавно уходить, уходит звездочка, уходит, уходит, ушла, говорит вечно плавающий на орбите Юрка, ввысь ввысь ввысь ввысь ввысь, и наконец находишь среди толкающихся газовых шаров, повернутых бочками к Солнцу небесных тел и бесхозных астероидов пустое место, левитирующую скамейку, невесомый, причаливаешь к ней, как бы садишься, как бы разрываешь обертку своего мерзлого сникерса и со вкусом, не спеша подносишь его к — как бы — рту, чтобы кагбудтабе надкусить, этсамое, как бы созерцая затянутую плотной облачностью перенаселенную давно созревшую для планетарного масштаба разуплотнения не родственную больше интровертам фиолетово-красную Землю.

Зачем

Иногда по ночам я слышу, как ссорятся мои соседи — милая молодая семья, маткапитал, она на стиле, он не промах, с небольшой бородавкой над верхней губой, немного в теле, подчеркнуто в поло. Разговор на повышенных тонах быстро себя исчерпывает, и оба срываются на вопли. Условную тишину многоэтажного дома нарушают глухие удары в стену и зарождающееся битье посуды. Зачем только я за тебя вышла, орет она, зачем с тобой связалась, зачем / вообще / в тот день зашла на Мамбу.ру, зачем пропустила занятия в колледже, был такой чудесный солнечный день, почти как сегодня, только, сука, без тебя, ты еще даже не сложился тогда как полноценный член моего личного решения уравнений Эйнштейна, не написал мне свое тупое и сальное и вот честно Вась такое неоригинальное «Привет красотка». Привет, зачем-то ответила я, — зачем, вот скажи — ради вот этого всего? Господи, да лучше бы я удалила тебя тогда, отправила в корзину и навсегда заблокировала, чтобы никто никогда не нашел и не спросил, мол, а где, Кать, где твой-то, куда пропал, куда делся? Никуда, спокойно отвечала бы я — не будь я такой дурой — никуда он не делся, девчата, просто это другое будущее, понимаете, параллельная вселенная, где мы с ним не встретились, другое значение постоянной Планка, другой курс новозеландского доллара, и этот пидарас отправился клеить других податливых телок, а я, в отсутствие ограничивающего фактора, выросла до метра восьмидесяти пяти и стала лицом марки Интимиссими, это элитное белье, между прочим. И вообще — вы кто? Как мы с вами оказались знакомы? А ну-ка вон, вон из моего дома! Брысь, долой в мусорном мешке, прочь в корзину и в вечный игнор! Думм! Думм! — ударялось о стену. Я слышал, как он кричит, сдавленно и совсем незло, скорее даже слегка удивленно, скорее даже испускает нечто задуманное скорее как крик, но получившееся почему-то бохше ках вздох, и осседает, и уполлззает, слышал, как она стучит — пятками по коридору, потом пальцами по кнопкам, как шуршит и причитает, вызывая бригаду скорой, как он лежит, как она ему шепчет, зайчик, прости, я не хотела, они уже в пути, а он такой, шикарно выглядишь, красотка, и затих.