Чем занимаешься?

В майской гуще сырых московских джунглей на внешней стороне Садового кольца горело масляное окно, в котором горело слабое ядро с нечеткими полутонами и сгустившимся вокруг него тонким человеком. В косоватом карнизе отражалась тусклая Венера, из кучевых облачков залетала в фортку весенняя прохладная морось.

— Привет, — написал он просто. — Как дела?

Что-то было в его интонации, подумала она, — что-то сальное, нетерпеливое, и одновременно потерянное, словно жаждущее материнской нежности, как будто недолюбленное в детстве.

— Привет, — ответила она как-то надменно-сдержанно. — Спасибо, все хорошо.

Сколько презрения, подумал он, сколько, в то же время, тщательно скрытой боли, хронической сердечной трещины, по-девичьи беспомощно залепленной прозрачным хозяйственным скотчем. Откуда вообще эта гнусная предвзятость по отношению к другим людям? Что это, лагерные гены, заставляющие всегда и везде быть начеку, или, наоборот, проросшая сквозь поколения терроров и чисток белая кость, дворянская надменность и блажь салонной морфинистки?

Она снисходительно прокомментировала эмодзиком с большим пальцем его последний пост, как бы подтверждая последнее. Ее пухлые губы и родинка над ними, мелькавшая между взмахами веера, говорили веско и обидно: «При всем уважении, не могу назвать это писательством — больше похоже на какую-то тяжелую графоманию, но, все-таки, какой-никакой, это труд, а любой труд лучше безделья».

— Чем занимаешься? — написал он, и в ожидании ответа пошел смотреть фотки.

Залайкал какую-то самую неприметную, древнюю карточку из 2012-го, где я размытая с подругами и двумя ебланами из клуба и где видно все мои жиры и половину моих углеводов. Типа, ценитель естественной, натуральной красоты без уток и фильтров, живых повседневных образов без цветокоррекции и ретуши. Да что ты знаешь о коррекции, подумала она, что ты — регистрируя взглядом новое сообщение — понимаешь в губах и сиськах, консервативный ты мой зайчик. Думаешь, все так просто и однозначно? Просто будь такой, какая ты есть, оставайся самой собой — бла-бла-бла — а давай ты не будешь мне указывать, как жить? Можно я как-нибудь сама решу, что мне нужно, а что нет, хорошо? Спасибо! Что? Чем я занимаюсь? В смысле — вообще или сейчас?

— Сейчас или вообще? — спросила она неприязненно.

Он начал что-то писать в ответ, и все никак не мог закончить, как будто его спросили, я не знаю, о смысле жизни. Печатал и печатал, писал и стирал, вероятно, пытаясь сочинить что-то оригинальное, попутно залезая в словарь синонимов и на форум «Грамоты.ру», чтобы убедиться, что «насчет» пишется слитно, а «встретиться» — с мягким знаком в контексте фразы «встретиться у меня».

— Как насчет купить бутылочку красного и встретиться у меня? — как бы говорил он с этой своей козлиной интонацией, влажно подмаргивая своим дебильным зеленым кружочком. — Или, хочешь, я приеду к тебе, выпьем, потрахаемся?

— Да пошел ты! — морщилась она.

«Пошел ты!» — наверняка означал ее тон, этот сухой, не подразумевающий ответа вопрос. Это был провал, думал он. Пошел ты, можно было прочесть по ее чувственным, но — если вглядеться — каким-то непропорциональным губам на фотографии профиля. Как он сразу не догадался. Совершенно очевидно, что она и я — люди из параллельных, не пересекающихся миров. Абсолютно ясно, что такие люди, как я и она, в принципе не могут быть совместимы. Господи, как бы воздевал руки он, но что я сказал-то? Что я сделал такое, за что меня можно было бы вот так вот без суда колесовать, нет, четвертовать, нет, расстрелять в упор из крупнокалиберной винтовки, этими самыми жестокими пулями дум-дум, которые застревают в сердце, а после взрываются и выворачивают кишки? Что, я слишком прямолинейный? Предсказуемый? Неоригинальный, да? Знаешь что! А не пойти бы тебе самой вот туда, куда ты меня посылаешь?! Да, вали уже! Пока!

Он закрыл ноутбук и посмотрел в окно на предзакатный небосклон, беложабрые ползучие облака и разбухшую зелень, которая делала его микрорайон похожим на заброшенную инопланетную биостанцию в юрских джунглях. Где-то далеко, над ватным циклоном, на девственной орбите Земли, висел его материнский спейсшип, где спали его коллеги по экспедиции и работало сложное измерительное оборудование. Туда, в теплоту мигающих датчиков и тесноту аскетичного научного интерьера, он отправлял свои отчеты об этой маленькой перспективной планетке, ее богатой флоре, неприветливой фауне, и чуть-чуть совсем о своей собственной будничной тоске.

Туда, в царство спящих сверхлюдей и бодрствующих суперкомпьютеров, посылала она свои мысли. Почему, начинались некоторые из них. Странно, начинались другие. Странно, уходило в стратосферу, почему парни всегда сливаются. Почему мне не везет. Как сделать яркие брови, принимала радиоточка на борту дрейфующего корабля. Как жарить без масла, читал без оценочного суждения искусственный интеллект. Какой рост нужен для подиума. Почему красивые телки тупые, приходило из другой локации. Как поднять самооценку. Можно ли накачаться в домашних условиях. Почему космос черный. Размер видимой вселенной. Реликтовое излучение это—

Из окончательно почерневшего скайлайна Якиманок и Капотен выкарабкивалась желтая лакированная Луна, отряхиваясь и брызжа кислотной блесткой на все подвластные ей мокрые административные деления. Прозрачная клетчатая занавеска колебалась от сквозняка, клетчатый дышал в лунном пятне на полу расшнурованный кроссовок. Шаттлы «Независимость» и «Одиночество» спали каждый на своей пусковой площадке посреди большой плоскогорной страны-полигона. Высоко над ними, далеко за границами нормальных концентраций це о два и приемлемых цен на жилье лежала растянутая на полтора миллиарда световых лет великая космическая пустота.

— Я долго буду ждать? — спрашивала она.

— Я думал, ты меня отшила, — отвечал он.

— А я думала, ты слился, — писала она.

— Нет, я здесь, — отвечал он. — В твоей памяти, в твоих снах, даже немножко в твоей ДНК.

— Ну, пока, — говорила она.

— Ну, пока.

Fan fiction

«Звездные Войны» — при всей их наивности, антинаучности «сверхсветовых прыжков» и детсадовских звуках бластеров — на самом деле представляют собой одну из самых логичных и красивых моделей вселенной.
Вот подумайте сами, давным-давно, в далекой-далекой галактике человечество — не наше, другое какое-то, точно так же сложившееся из РНК, кислотных дождей и выползших на сушу земноводных — однажды вышло за пределы своей атмосферы и покорило все околосолнечное — или что там у них было — пространство, построило базы на Луне — или как она называлась — и Марсе — или — потом основало там уже неробкие и довольно постоянные автономные колонии, которые со временем начали демонстрировать что-то типа претензий на самостоятельность, типа сферических, дословно, ДНР и ЛНР в, буквально, в. а. к. у. у. м. е. Потом это то человечество взяло и совершило — лол — сверхсветовой скачок — ну, то есть, говоря научно, сделало критическое открытие на пути к межзвездным перелетам, изобрело долгожданный варп-драйв, создало искусственные кротовые норы и т. д. — короче, нашло наконец способ заспермить собой не только ближайшие небесные тела, но и отдаленные — а также очень отдаленные — голые тундры, лежащие в других пригодных для жизни районах глубокого космоса.
И вот началось. Сначала левый рукав, потом правый, потом самая жопа, то есть темное и неблагополучное галактическое гало, потом Земля — ну, та, ихняя, — стала мерцать ностальгической голубой точечкой в круглых окнах удаленных миров, усосавшись в чьей-то памяти в одну солнечную улочку на столичном Юго-Западе, а в чьей-то отсутствуя вовсе. Пройдет время — ну, вернее, — проплывут мегатонны какой-то там экзотической материи, и все выйдет из-под контроля. Ответственные товарищи перестанут выходить на связь, колонии в одностороннем порядке провозгласят независимость, семена человечества начнут расти сами по себе, приживаясь вопреки бурям в негостеприимных пустынных мирах и нежно размножаясь в благодатных влажно-тропических; где-то сброшенная на удачу в темные воды популяционная бомба спровоцирует неожиданный терн оф ивентс и породит огромных шарообразных существ с многочисленными щупальцами и ртами, т. н. «ратаров», где-то не до конца сформировавшиеся неандертальцы с волосатыми лицами, однажды потерпевшие позорное фиаско на оригинальной Земле, получат шанс на файтбек в виде внезапно упавших с небес Калашниковых и эволюционируют в национальность Вуки, которая, как известно, так и не развила навыков членораздельной речи, но зато в совершенстве овладела искусством беспощадной стрельбы из любого оружия.
Из-за полной и бесповоротной рассинхронизации всех этих процессов, происходящих в невероятно удаленных друг от друга точках пространства и времени, никто не узнает — а если и узнает, то не поведет бровью (или что там у них к тому времени вырастет) — когда цивилизация праотцов, породивших вот это вот все — цивилизация, собственно, тех первых человеков, которые сначала робко проникли, а потом все вот так безобразно заселили, — в ощем, когда эта изначальная раса внезапно прекратит свое существование, т. е. накроется медным тазом, всем будет абсолютно насрать. В этот драматический момент только несколько худосочных интеллектуалов, сохранивших отрывочные знания о древних, среди которых (знаний) случайно окажется твоя фоточка из инсты с уебищным фильтром и пара страниц из нашей провальной переписки в тиндере, соберутся на своей кухоньке в релятивистском замкадье, тихо всплакнут и, может быть, послушают My Chemical Romance.
Что же касается всех остальных, развешанных по созвездиям со стертыми именами существ, то они просто проигнорируют этот факт и, как ни в чем не бывало, вернутся к своим нелепым прыжкам в гиперпространство, смешным звукам бластеров и маневрам между горами техногенного мусора, продолжая перебрасываться короткими репликами на каким-то чудом сохранившемся Всеобщем Бейсик Инглиш. Пройдет какое-то — ну, типа — время, шевельнется, то есть, пара жирных синусоид где-то в самых глубинных октавах, и несколько человекоподобных чуваков, тоже имеющих доступ к архиву YouTube и позаимствовавших дизайн своих шлемов из клипа на Get Lucky, решат взять ситуацию в свои руки. Ну, то есть, навести порядок. Первый, как бы, порядок. Дальше все по накатанной: их команда, облаченная в моднейшие полимерные доспехи, быстро и профессионально загружается на борт военного транспорта, между зелеными стволами девственной сельвы тревожно мелькают силуэты истребителей, рептилоидный водитель межзвездной маршрутки, везущий евреев на окраину галактики, со вздохом нажимает кнопку «Hyperdrive», всем становится плохо, всех качает и тошнит, и где-то на пустынной, убитой, без мебели, без животных и детей, захудалой экзопланетке галактика получает новую надежду. Ну, и тут начинается одноименный эпизод III.

Дорога из Москвы в Санкт-Петербург

Дорога из Москвы в Санкт-Петербург лежит через синие леса, солнечные пустоты и клейкие маленькие болотца, из которых торчат, подобно ногам заваренных в цемент мафиози, голые деревяшки горелого сухостоя. Безоблачным апрельским днем я еду в свое место рождения, сидя в скоростном поезде с защуренными продолговатыми окнами и мелькая где-то на границе сознания нескольких ранних дачников на прирельсовых садово-огородных участках, где в действительности не растет ничего, кроме глубинного российского экзистенциализма.

Пассажиров немного, часть мест пустует. По вагону проносятся полосы света и теней от мостов и эстакад, в воздухе плавают стабильные молекулы умеренных ароматов и неустойчивые формулы вежливости и такта, возникающие только чтобы заказать завтрак и газету и тут же бесшумно и с максимальным комфортом для окружающих распасться на атомы.

Утром, еще затемно, таксист вывез меня из моего спящего, смежив карнизы и лоджии, микрорайона и вырулил на шоссе, наблюдая в зеркало, как я провожаю свою панельку взглядом. Покидает навсегда, думал он, уезжает на новую землю. В командировку, думал он, думал я. Коллекционер человеческих драм, думал я, сколько таких киношных взглядов, брошенных в окно на уплывающий пейзаж, ты поймал за свою карьеру? Здравствуй, мой Магадан, на самом деле только и думал он в унисон с радио, здравствуй, весенний луч—

Легкое, как волан, солнце взвивалось над увиливающим от него поездом, шум ветра, проникающий в микрофон и оттуда в потные наушники бегуна, как бы имитировал оглушительный грохот термоядерного синтеза и выстреливающих каждую минуту протуберанцев. Тонкие кроссовки аккуратно толкали землю между Тверью и Москвою, гладкие руки поездной феи аккуратно толкали передвижной бар между рядами сидений. Кофе, чай, газеты, журналы, говорила она, немного неуверенно, как будто вспоминала, чем там еще богато нутро ее блестящего так называемого мобильного бистро. Девушка, пожалуйста, начинали подниматься рука и голова, — да, отвечала она, грациозно наклоняясь, я вас слу — вжжжих! — обгонял экспресс запыхавшегося джоггера. Уфф, останавливался тот, упершись руками в колени. Тьфух, сплевывал, щурился на притихшее за кронами солнце.

Я выхожу на платформу Московского вокзала в Питере, вымощенного точно такой же плиткой, что и Ленинградский вокзал в Москве, обложенного точно такими же мрачноватыми жилыми домами и вообще до начала 90-х являвшегося его точной зеркальной копией, вплоть до социалистических широкобуквенных скрижалей на стене и чуть искаженного то ли в судороге, то ли в нэпманской ухмылке уголка рта головошеего Владимира Ильича. Голуби планируют в густых лучах пыли и ожидания, бьющих под углом 45 градусов из высоких окон вокзала. Я проникаю сквозь его воздушный и ничем не запоминающийся холл, где все чувства растворяются в одном бескрайнем самовоспроизводящемся ожидании, толкаю и пихаю две синонимичные друг другу тяжелые деревянные двери и оказываюсь на прохладной площади Восстания, скрытой от солнца под долгой вокзальной тенью, из которой (из тени) коллатерально распространяется в ярко освещенные зоны городской непроспавшийся жилищно-коммунальный люд.

Распростертое над металлолюдским Невским проспектом небо так идеально голубо, фасады домов столь отчетливо ободранны, а чистый асфальт так контрастно темен после прохода поливальных машин, что вылезшая из-за острой зазубрины чьей-то мансарды желтая звезда выглядит досадной лампочкой, забытой в светлой просторной квартире ушедшими на работу жильцами.

Тяжеленный красный трамвай, кое-как еще выблевывая дореволюционные рэльсы, тащит меня в мой район по последней еще не демонтированной трамвайной ветке. Мои детские мемориз все тут, раскиданы сапогами и задавлены пальцами и сумками по углам и щелям, расплющены и плотно утрамбованы, но они тут. Под пластами лузги и скомканных билетов, под меланхолично скрипящими пружинами — все до единого. На задней площадке, куда успевали заскочить, мчась с бабушкой за руку в поликлинику; под сиденьем, куда тайком приклеивал жвачку, между дважды мутными стеклами, в которые пялился подростковыми глазами, провожая решетчатый фасад бассейна СДЮШОР.

Я иду до дома пешком через пустынный Полюстровский парк. В детстве он казался мне огромным, необъятным — его пруд, налитый в воронку от фашистского снаряда, зимняя горка, устроенная из бывшего бомбоубежища, бескрайние просторы с тонкими пересекающимся тропинками, по которым худющие матери толкали свои коляски с тревожно и чутко спящими в них правнуками и правнучками сурвайворов блокады. Каждая деталь этого парка, каждая — буквально — складка местности — выдавала неутолимую тоску и неопределенность того места, на которое он, словно брезентовый чехол на старый космический корабль, был неаккуратно наброшен.

На середине тропинки, протянутой через пустырь, мне попадается девочка — крохотный трехлетний ребенок, туго закутанный в розовый скафандрик и не очень-то уверенно еще освоивший навык борьбы с гравитацией. Она держит в руках какую-то ветку, держится руками за какую-то, в общем-то, равновесную ей штуку, хмурится и дует губы.

— Даша! — кричит ей с другого конца тропинки, то есть, из Хьюстона, то есть, с Земли, ее молодой отец.

— Даша, идем! — ground control to Major Tom.

— Я не хочу, — отвечает она тихо, себе под нос, в невидимый внутренний микрофон своего скафандра.

— Не хочу, — повторяет она, теребя ветку, и начинает реветь.

С ней произошло то, что случается время от времени со всеми детьми. Мама, говорит она, что делать, я случайно удалила мир. Выделила все и нажала Delete, и все исчезло. Куда-то пропали знакомые очертания домов и лица родителей, иссяк и самоуничтожился пруд, скукожились и утянулись на юг птицы, осталось только белое в клеточку пространство, пересеченное тропинкой и присыпанное пеплом, и разреженный воздух, и я, and I’m floating in a most peculiar way—

Я не хочу, бубнит себе под нос маленькая насупленная девочка с веткой в руке посреди огромной простреливаемой всеми сторонами конфликта Безлюстринской пустоши, ветер хлещет ее по щекам, и тут она вдруг как-то, сама не понимая, как, возвращает всех обратно и начинает бежать.

Парк заканчивается и я начинаю видеть угол своего дома с его висячими сыпучими балконами и гремучими карнизами. Он кивает и пляшет по направлению ко мне, как в шутере от первого лица, становясь из плоского объемным и детально прорисованным.

— Куаааа, — говорят его жильцы, запихивая в ружья отсыревшие патроны.

— Кррроххх, — скользят его механические двери, чувствуя мое приближение.

— Аааа, — приглашает меня войти тяжелая подъездная дверь.

— Парень! Парень! Эй! — раздается рядом со мной.

Я поворачиваю голову и вижу высунувшегося из машины на тихом ходу бомбилу, он улыбается мне неполным ртом и произносит, кивая на рюкзак:

— Московский вокзал? Куда?

Моя рука в кармане отпускает ключи от дома.

— Я не… — пытаюсь я ответить, и понимаю, что ответ не подходит для этого мира.

— Какая система? Какая планета? — говорит таксист, принимая черты, которые настолько чужды этому городу, что начинают стремительно разрушать его.

— Садись! — просторечно, как если бы рука могла быть частью речи, машет он. — Поехали!

Я разлепляю глаза и начинаю бесконечно выползать из неудобной позы, в которой меня настиг сон, я уползаю от затекшей задницы, но затекшая задница наползает следом, я продолжаю елозить и ерзать, пока не понимаю, что удобство в поездном кресле в принципе недостижимо. Я вижу перед собой плоский пластиковый столик, перпендикулярное ему окно, расплавленный за окном безлиственный пейзаж. Он пролетает мимо и отражается в металлической каталке передвижного бара, который везет мимо меня усердная фея.

— Кофе, чай, газеты, журналы, — говорит она.

— Будьте добры, — начинаю я.

— Девушка, пожалуйста, — одновременно поднимаются над соседним креслом рука и голова.

— Сейчас, секундочку, — бросает фея куда-то неопределенно в воздух, и в движущемся со скоростью света межзвездном поезде начинают релятивистски бежать друг другу наперехват два джентльмена, стремясь во что бы то ни стало первым поймать адресованную им обоим реплику и тут же великодушно отбить: «Пожалуйста, заказывайте, я подожду».