О политической конкуренции

Я давно не читал политических новостей, давно не слушал оппозиционных радиоэфиров и уж тем более давно не ходил на оппозиционные митинги — их, кажется, в последнее время и не случалось. Я занимался своими делами, читал, гулял по пустынным улицам между теплеющих глыб конструктивизма, неоклассики и типовой застройки, стараясь не терять из виду Луну и звезды и время от времени зажимая уши, чтобы не слышать скрежета, с которым тускло освещаемая 1/6 часть суши несется в тартарары. Я, как это говорят серьезные люди, че-то выпал из жизни. Как говорят длинноногие девчонки, потерял интерес. Как говорили мои друзья — и как сказал бы я сам — стал безвольной аполитичной амебой, 99 процентами, преступником, латентным путинистом, овощем.

И вот я приехал в Питер, где когда-то поднимались тосты «За нашу и вашу свободу» в баре «Свобода» в глубине свободной набережной Фонтанки, криво рассекающей сизо-желтые кварталы, свободные от людей и машин в стеклянный зимне-вечерний час. У меня не было раскольниковских планов «испытать спинного холоду», ходя по знаковым местам и звоня в звоночки (давно выключенные и демонтированные) — я приехал, чтобы сделать несколько рутинных и неинтересных семейных дел и тотчас же укатить обратно в Москву с ее Новослободскими, Менделеевскими, радиальными, кольцевыми, назад в ее цепкие объятья, колкие меха и большие блестящие смоуки айз, замутненные смогом и подведенные непроницаемым замкадьем.

У вокзала я поймал такси и, открывая дверь, приготовился к тому, чтобы, как обычно, протерпеть пять минут шансона, шумно покашлять, после чего, предприняв пару безуспешных попыток воздействовать на водителя усилием мысли, вздохнуть и сказать ему слегка хриплым голосом (который обязательно дрогнет), стараясь при этом выглядеть максимально убедительно (что непременно будет распознано): «Простите, вы не могли бы сделать чууууть-чуть потише?»

— Добрый день! — первым сказал мне водитель.

— Добрый день! — дрогнувшим голосом сказал я.

— Добрый день, уважаемые радиослушатели, добрый день, Алексей, — густым баритоном сказала Ксения Ларина. — Вы слушаете программу «Особое мнение» на радио «Эхо Москвы», и у нас в гостях Алексей Навальный.

Внутри у меня что-то шевельнулось — что-то — чтобы спасти эту стремительно мутирующую метафору — мягкое, что-то теплое, маленькое — какой-то микроскопический эмбрион нежного медвежонка панды, зародившийся в моем очерствелом аполитичном чреве.

— Алексей, скажите, вот, по вашему мнению, возможна ли сегодня в России политическая конкуренция? — начала Ларина, обогащая мерный шум небольшой утренней пробки нежнейшими обертонами родного белоленточного либерал-фашизма.

— Я уточню вопрос, — подключался с эстестким причмоком, вероятно, отнимая трубку ото рта, Виталий Дымарский. — Не выборы, которых у нас, очевидно, давно нет, а — он медленно уходил в грудной регистр, почти покоряя октавы Лариной и словно бросая ей вызов на товарищеский поединок в диапазоне сверхнизких частот, — а-а-а…

— …а-а-а, — принимала глубоко на дне диафрагмы Ксения и играючи поднималась обратно в аудиоспектр, как безраздельный властитель волн. — Не «выборы», а именно конкуренция, Алексей!

— Да! — звонко и певуче отвечал Леша, юный хулиганистый мальчик, исполненный безрассудных идей, молодой джедай, последняя надежда дряхлой раздробленной Республики. — Несмотря на то, что «Единая Россия» узурпировала—

— …зурпировала власть в нашей стране и фактически уничтожила институт выборов, — повторял я за ним нестареющие, раз навсегда высеченные на сенсорном Стоунхендже русской революции 2011-го слова.

— Несмотря на то, что так называемая «политическая элита» у нас сейчас представлена всякими… — чеканил он.

— Железняками, — подхватывал я.

— Милоновыми, — продолжал он.

— Бастрыкиными, — вставлял я.

— Несмотря на все это, — завершал общий нетерпеливый хор и оставлял выжидательную паузу перед финальной репликой Алексея. — Я утверждаю: да, конкуренция возможна!

Где-то в отдалении бухнула пушка и зародился тревожный шум, который стал быстро нарастать и превращаться в различимые голоса возбужденной толпы.

— Куда едем? — повернул ко мне свое ухо водитель, сохраняя дружелюбный и слегка заговорщицкий визуальный контакт в зеркале.

Вытянувшись на сиденье со всей расслабленностью жертвы бесконечной спирали истории, устремив к светлеющей туманной дали свой самый открытый, достойный лучших отчетов Amnesty International взгляд и стараясь не допустить ни единой фальшивой ноты, я мечтательно полувздохнул-полуответил:

— Домой.

Advertisements

Новый сборник

11063588_10209340664896775_8118395546446585714_o

Привет! У меня только что вышел второй сборник новелл — я выбрал для него (на мой взгляд) лучшие за ’15–’16 вещи. Можно прочитать фрагмент и качнуть в виде электронной книжки, или олдскульно заказать себе печатную версию.

Подробности: https://ridero.ru/books/new_arbat_avenue/

Если вы давно тусуетесь со мной, то знаете все и так, а если нет, то вам может пригодиться ссылка на предыдущий сборник, который вышел в прошлом году, и в котором помимо новелл есть кое-что из старого:

https://ridero.ru/books/sadcore/

S. W. A. G.

Наступают темные годы — могущественный маниакальный садистический гений собирает вокруг себя массы интровертов, поднимающих черные знамена под оркестровые версии Summertime Sadness и Ultraviolence, они заполняют улицы городов и парализуют движение ультразвуковых такси и трамваев на магнитной подушке. Межпланетный интернет прерывается, лунная колония вот-вот превратится в автономию, Марс отвечает бурями и помехами на настойчивые запросы из Лос-Аламоса.

Всему этому противостоит светящийся рыцарь в винтажной майке «S. W. A. G.», укрепившийся в фешенебельном центре «Охотный ряд», связанном модными переходами с линиями метро-2, по которым Париж и Лондон снабжают последний оплот стиля уцененными аксессуарами Miu Miu и поло Fred Perry. Между двумя взаимными антигероями действует хлипкий пакт о ненападении, однако каждый день тут и там, на поверхности и под землей происходят стычки между меланхоличными минималистами и экзальтированными симачевцами в люминесцентных кроссовках. На фоне покосившихся зданий центрального телеграфа и расписанных граффити башен Кремля скрещиваются вилы с лонгбордами, вейкборды с лыжными палками, мечи джедаев с сухими ветвями плакучих ив, хрипнущая Кеша пытается перекричать окончательно ушедшую в грудной регистр Лану, окна первых этажей наглухо закрыты, внутри кипит подпольная жизнь и кипит бульон из последних куриных кубиков. Близится чудовищный предел, за которым — война и гибель человечества в том виде, в котором мы его знаем.

В этот момент дружественная внеземная цивилизация, находящаяся на принципиально новом уровне развития, наконец решает сойти с наблюдательной позиции и вмешаться. Спустившись из синей, пронзенной технологической Луной новочеремушкинской тучи в пустынную лабораторию на последнем этаже закрытого НИИ физики времени, они включают жесткие лампы дневного света, озаряя партизанский Юго-Запад галогеновым оком Саурона, быстро подключают к все еще функционирующей московской электросети свое сверхточное оборудование и помещают клонированного с максимально возможной точностью хипстера образца середины 2010-х в новых эйр максах и облегающих джеггинсах в болид машины времени, предварительно накачав его резус-положительную слабую кровь концентратом тестостерона и короткой, предельно ясной инструкцией: станция «Фрунзенская», один выход, первый вагон из центра, последняя дверь, чувиха с айфоном, ее зрачки расширены, в стеклах ее очков отражается хищный носитель судьбоносной ДНК, ее большой палец жадно делает движение «свайп райт», ее сердце делает два медленных неритмичных удара, в этот момент появляешься ты, резко и как бы теряя равновесие хватаешь ее за локоть и говоришь сакраментальное: «Ради всего человечества, swipe left, родная».

Писатель года

Уважаемый Ян Владимирович! Мы рады сообщить вам, что вы номинированы на премию «Писатель года 2016», организуемую порталом «Проза.ру» при поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям, а также Московского фонда содействия ЮНЕСКО и Палаты лордов Всемирного оккупационного правительства (ZOG). Вы получаете статус «Номинант», который будет отображаться рядом с вашим именем на всех страницах порталов «Проза.ру» и «Стихи.ру», а также эксклюзивное право публикации ваших произведений в наших толстейших литературных альманахах.

Альманахи «Писатель года» регулярно представляются членам Большого Жюри Оккупационного правительства, которое отбирает острейшие и ярчайшие имена и коллегиальным решением присваивает им статус «Лауреат», который моментально отображается на всех страницах порталов «Проза.ру», «Стихи.ру» и «Верлибр.ру», а также на страницах сайтов-партнеров (ООО «Проза+» не несет ответственности за искажение стиля и морали авторских текстов при использовании их фрагментов на рекламных площадках «Ванга Daily», «Лечимся медом» и «ФоЛулз.рф» — заканчивая читать данную фразу, вы принимаете условия Соглашения и подтверждаете оплату услуги в размере 5999 руб.)

Для размещения ваших текстов в альманахе «Писатель года», пожалуйста, нажмите на кнопку «Скачать» в конце этого письма и во всплывающем окне нажмите «Да», после чего дважды нажмите «Принимаю» и «Выбрать все» и введите пароль администратора. Стоимость публикации одной страницы текста составляет 1000 рублей. Для вашего удобства наша редакционная комиссия уже выбрала несколько ваших новелл на сумму 37,000 руб. с доставкой 400 авторских экземпляров в пределах МКАД (цветная офсетная печать, не входит в стоимость заказа) и агентскими отчислениями 24% от суммы возможных продаж (стоимость 1 экз. альманаха в рознице составляет 50 руб., приобрести его можно в окне №2 магазина «Клуб новеллистов» по адресу г. Тверь, Проектируемый проезд №992-28/2, проходная 2, 72 этаж, с 16:00 до 16:30, при себе необходимо иметь паспорт и ксерокопию вкладыша диплома о высшем образовании).

К сожалению, средств на всех привязанных к вашему аккаунту пластиковых картах оказалось недостаточно для оплаты полной суммы заказа, но мы рады сообщить, что вам предварительно одобрен льготный кредит «Поэт» в банке «Чичикофф» с расчетным ежемесячным платежом 6999 руб. (пожалуйста, внесите деньги не позднее 25 апреля, чтобы избежать штрафных санкций и передачи ваших текстов третьим лицам). После завершения оплаты, пожалуйста, нажмите кнопку «Учайвствовать в конкурсе». И не забудьте воспользоваться вашей персональной скидкой на свежий бестселлер Дарьи Пунцовой «О’кей, Гугл или Поисковый запрос» на сайте «ЛитТрест». Желаем вам удачи и творческих успехов!

Закрытое совещание перед запуском «Востока-1»

Когда Советы отправляли Юрку в космос, была ненулевая вероятность того, что Бог там все-таки есть — поэтому решили подстраховаться. Собрались на высшем уровне: Хрущев, члены Политбюро, верхушка госбезопасности, ведущие конструкторы ОКБ №1, высокие двери, увесистые папки, пропитанный кожным салом и потом стол, портрет Самого на стене. Скрипело старинное дерево под тяжеловесными жопами исторических фигур. Шуршала бумага. Машинисток не было. Вопросов было много. Например, если есть, то какой это бог? Православный? Или все-таки католический? Или, может быть, зооморфный древнеегипетский? И что у него в мыслях? (Королев в этом месте брался рукой за череп, предваряя еще не названный жест «фейспалм».) И, что немаловажно, поднимал палец зампредседателя Совета Министров СССР товарищ Устинов, если таки православный, то большой ли у него зуб на нашу красную братию за, выражаясь на языке будущего, активное выпиливание всевозможного церковного стаффа и толстейшего троллинга его ценителей через такие печатные органы как, скажем, «Безбожник у станка»? А если все-таки древнеегипетский или, что лучше, один из древнегреческих, подхватывала мысль товарищ Фурцева, по мере того как товарищ Королев все глубже погружался в фейспалм — если так, то следует ли, наоборот, ждать от него приятных, как говорится, плюшек и бонусов за те псевдоантичные горе- и барельефы, которыми мы покрыли наши моднейшие культовые учреждения а. к. а. дворцы пионеров и станции метро?

Ответов не было. Королев окончательно превратился в изваяние и не подавал ни звука. Хрущев смотрел перед собой своими блеклыми глазами на блеклые правительственные обои из глубины своей блеклой троцкистской души, сливаясь с разгорающимся закатом краснознаменной секир-башка супердержавы. Все прочие просто воздвигались на своих местах бетонными глыбами, немного колеблясь и чуть обсыпая все вокруг мелкой строительной крошкой, как эродирующие объекты эпохи брутализма.

— Никита Сергеич, — сказал кто-то из чекистов. — А что если водрузить на борт нашего корабля атрибуты всех мировых религий? Космонавту можно также дать крест нательный. В случае неподтверждения бога космонавт самостоятельно его устраняет, другие же атрибуты, установленные снаружи на корпусе, при посадке автоматически сгорают в атмосфере. Пушкинский музей готов предоставить по запросу подлинную мумию египтянки, в случае—

— Товарищи, товарищи, — врывался кто-то из Генштаба, — это все хорошо, но что если бог решит внезапно атаковать? Как мы поступим в такой ситуации, чем ответим?

— Нужно ответить ядерным кулаком, — постулировал Хрущев. — Мы закрепим на крыльях нашего космического корабля две мощные ядерные боеголовки и в случае провокации со стороны бога нанесем по нему превентивный ракетный удар.

— Но у нашего корабля нет крыльев, — вмешались конструкторы.

— А мы приделаем, — быстро вставил кто-то из номенклатуры. — Да? Вот так крыло, — чиновник показывал в воздухе руками, как, по его мнению, будет выглядеть усовершенствованный «Восток-1». — Вот так одно и вот так второе, получится как бы такой истребитель «икс-уинг».

— А у бога плазменное оружие, — вскакивал и. о. председателя КГБ товарищ генерал-майор Лунев. — У него внутри Луны пушка, которая с минус четырехмиллиардного года заряжалась солнечными УФ-лучами! Как он выстрелит из нее по нашему «Востоку», и все! — он резанул в воздухе ладонью наискосок в одну сторону, потом в другую, изобразив букву «ха». — Хана!

— А мы тогда с Земли по Луне начнем стрелять и расстреляем ее нашими ракетами «земля-луна»! — закричал внезапно оживившийся Анастас Микоян. — Вот так: тжиу! Тжжжиу! Тжжжжиу! Иа-а-а-а — бааам!

— А бог такой из плазмомета БДЫЖЬ! — орал раскрасневшийся Хрущев, сдувая курчавые волосы с веснушчатого лица. — Один раз он стрельнет и всем крышка! БДЫЖЖЖЖЖЬ!!!! — Он размахивал руками, азартно вытирая слюни.

— А мы его с гранатомета БФФФ в голову прямо!!! — в разных октавах визжали Фурцева и Устинов, неосознанно имитируя еще не возникший дуэт Татьяны и Сергея Никитиных.

— А у него шлем бронированный! — плевался Генштаб.

— А наш броню пробивает!

— А он плазмой снова!

— А мы такие УИИИИИИИУ и в каньон уходим!

— Никита! Никита! — раздалось где-то в глубине далекой-далекой галактики, окрашенной разноцветными взрывами и забросанной осколками вражеских кораблей.

— Ребя, я щас быстро пообедаю и выйду снова, — поднялся Хрущев.

— Товарищ генеральный секретарь, но… — начал было зампредседателя, вытащив мизинец из ноздри и вытирая его об шортину.

— Щас я вернусь, не уходите!

— Давай, мы тут.

Щекастый рыжий ребенок перебегал пыльный переулок и скрывался за забором дачного дома — одного из последних не снесенных в подмосковном городе Королеве. Кучка его сверстников какое-то время продолжала возиться в пыли возле небольшого памятника главному конструктору советской космонавтики, в преддверии 12 апреля отчищенному от птичьих лепех, затем разбредалась кто куда, так и не дождавшись своего товарища.

Так всегда бывает в детстве — стоит маме позвать тебя на обед, и все, твой мир безвозвратно разрушен. Как бы быстро ты ни хватал горячий суп, как бы ни торопился с обжигающей манной кашей, все равно, когда вернешься, никого из твоих друзей уже не будет на прежнем месте. Они разойдутся по своим дворам, рассредоточатся по своим комнатам и койкам, обзаведутся своими площадями и партнерами, привычками и болячками, будут иногда прошмыгивать мимо тебя со своими «Вжих!» и «Уиииуу!» на своих релятивистских скоростях и массах — и снова исчезать из поля зрения, оставляя тебя один на один с тем, кто всегда был рядом и кто всегда будет — без бороды и усов, без магических посохов и световых мечей, в приоткрытом шлеме с наскоро намалеванными буквами «СССР», с искренней широкой улыбкой, добрыми глазами и рукой, поднятой в понятном всему человечеству салюте: «Все, поехали!»

Сад Будущего

Недалеко от моего дома есть парк с загадочным названием «Сад Будущего» — почти триста лет он назывался невзыскательно Леоновским, в честь обычной усадьбы Леоново, где обитал банальный русский князь, но в начале 2000-х столичные власти решили добавить этому месту немного драйва и установили там табличку: «Заложен молодежью Москвы». Разумеется, дворянские банальность и уныние никак не могли соседствовать с этим сияющим неокомсомольским стилем, и ребрендинг был неизбежен. Чтобы закрепить эффект, через пару лет в парке торжественно закопали капсулу с посланием потомкам, как в старые добрые шестидесятые. Еще через 50 лет в сопровождении такого же лазерного шоу и выездного диджея она будет извлечена нетерпеливыми пальцами и раскрыта на обозрение новым лицам столичной пикап-сцены.

Пасмурным субботним днем, за несколько десятилетий до этой тусы, я сидел там на щербатой скамейке и слушал, как трещит пробудившееся по весне население. Засунув руки в карманы пальто, качал ногой, наблюдал за птицами, людьми близкими и людишками далекими, сидящими напротив или ползущими медленно по склону за деревьями — от одного ствола к другому, с веточки на веточку. Смотрел на пернатых, перезимоватых и еще сильно помятых, но уже неистово готовых клекотать и совокупляться, видел под их лапками землю с прибитой и присохшей, как старушечьи волосы, бесцветной прошлогодней травой.

Между моей самопровозглашенной чиллаут-зоной и висящим в воздухе многодецибельным городом пролегал пруд, по-деревенски блестящий своей клеенчатой гладью за вековыми дубами. К голым бережкам прибились куски почти побежденного льда, к толстым стволам притулились простые скамеечки, на которых — где по одному, где по двое, где бескомплексно вытянувшись, а где горько сгорбившись, собирались особи с постоянной московской регистрацией и юной любовью, равно как и без нее, и без нее. В глубине парка звонили колокола. Я смотрел, как поднимается по зеленеющему холму очередной путник с палками для скандинавской ходьбы, и слушал, как отбивает — не без ритмических лаж — свое субботнее креационистское соло ленивый звонарь. Высоко над куполом старой княжеской церковки проносилась крупная средневозрастная звезда, застревала в ветках и стекала за козырьки Новой Москвы.

Священник выходил на крыльцо, миновал опустевший дворик, садился в лансер и ехал домой — тут рядом, два квартала, двести метров шумной Ярославки, пятьдесят этажей «Триколора», поворот, кусты, поворот, и вот она — блекло-желтая панелька, в которой ждут жена, сын, дребезжание холодильника, суп и бог. Его работодатель — тот, кто создал все — этот стол, эту клеенку, этот хлеб, это вино, эту воду из крана, сбегающую по бороде, эту батарею, которая журчит последние дни перед концом отопительного сезона, лето, зиму, солнце, горы, рюкзаки, палатки, палки для скандинавской ходьбы, тех, кто изобрел палатки и скандинавскую ходьбу — он нанял его давным-давно и еще ни разу не кинул. Когда на встрече одноклассников парни обсуждают начальников, старательно подбирая эпитеты покрепче, он молча улыбается и думает — как хорошо, что мой — не чмо и не козел, и в кабинете у него не Ротко в оригинале (а Ротко собственной персоной, подсказывает не растративший сарказма ум) — пусть даже выдуманный или совсем не такой, как я думаю — пусть многомерный, газовый и сильно ионизированный — но честный, единственный, на которого не стыдно работать.

Он ехал по непрогретой еще Москве и привычно поворачивал, находчиво парковался и выходил. С головы до ног его освещало висящее в пустоте небесное тело, ему махала болтавшаяся в низком окне первого этажа безолаберная занавеска. Взгляните на птиц небесных, цитировал он по памяти, они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и отец ваш небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Посмотрите на полевые лилии, флюоресцирующие в ледяной безвоздушной ночи. Посмотрите, как они растут, склоняясь над метановыми озерами в виду сатурнических пылевых колец. Говорю вам, что даже Эд Харрис в роли руководителя полетов НАСА не выглядел так бомбически, как многие из вас, хипстеры! Так что, надевайте ваши шлемы, садитесь по вашим суборбитальным самолетам, проверяйте все системы, показывайте большой палец — и ищите царствия Божия и правды Его, как вас учили Сергей Палыч и Константин Эдуардович — ищите, и приложится вам.

Святой отец грохал дверью в подъезд, гулко топал по ступенькам, заходил в лифт и возносился в свою скромную футуристическую келью на сто пятидесятом этаже. Тяжелые яркие звезды и планеты водружались на чистом черном небе, освободившемся от последних обрывков дневной облачности. Сад Будущего освещался галогеновой иллюминацией хищных растений и оглашался трубными звуками восьмилапых ящеров, оседланных светоотражающими бойцами из конкурирующих кланов. Несколько бомжей мирно спали на скамейках, посапывая и переворачиваясь под действием приливных сил Луны.

Свиристель

Свиристель передает важную информацию. «Чирик, чирик, чирик, чирик, чирик» — сидит на ветке в пустом колодезном дворе на пасмурном квадрате западно-московского неба. Небо насыщено озабоченными человеками и несущими их летучими штуками, ползающими под молочным покрывалом. «Чирик, чирик» — передает, не церемонясь, прямо в него свиристель. «Чирик-чик-чик» — здание Университета подрагивает в демисезонных тонких облаках, появляется и исчезает его высотный античненький шпиль. «Чик, чик, чик, чик, чирик» — дама в ботильончиках стукает чулковыми ногами по рванине лужин на штанине улицы. «Чирк, чирк, чк-чк-ччирк» — высекает искру беззаботный дед у подъезда, которого она проходит мимо, — пролетарий третьей пятилетки, герой первой звездной войны — стоит и наблюдает, вдыхает и выдыхает.

«Уиик, уиик» — продолжает свиристель, устремляя свой сигнал глубоко вызнебесь, в иссякающую синь и в иссиня-чернь, далее в пустоту, где ему внемлют борты пассажирские, борты грузовые, невесомые мужики на международном борту, а также большие звездные уши и, быть может, кое-что еще. Кое-что такое, что хочет знать, как возник дом номер пять по улице Марии Ульяновой, как был зачат и произведен населяющий его люд, и, заодно, сколько его, этого люда, всего, то есть, в миллиардах — уже семь или все еще шесть, и какой у кого статус — свободен или в отношениях, и как устроены ряды палочек и колбочек внутри совершенного человеческого глаза, и как через спрессованные геологические эоны на самые верхние ярусы Москва-Сити просачивается такая несуразная на первый взгляд парочка, как последовательность нуклеотидов и ее слегка пропотевший амбициозный носитель.

«Чичик», — отчебучивает свиристель, ставя точку в конце предложения. Помолчит — и начнет снова: «Чирик, чирик, чирик, чирик, чирик…» К небу, голубому слэш звездному, восходят весенние нитчатые пиявки, поччатые ветки, непочатые терабайты данных, сведения обо всех живых и мертвых, их адреса электронной почты и номера мобильных телефонов — утекают на частоте птичьей речи, пока долговязый апрель, тая и оплавляясь, не превращается в резкий и четкий май.

Пиу, говорит свиристель, точечная застройка. Чиу, семь с половиной миллиардов, и у каждого все сложно, все очень волнуются и генерируют волны возбуждения, глутаминовая кислота забирается к зрительному нерву на закорки и, как бы расчехлив свою азот-углеродную связь, начинает погонять сразу всеми лошадьми ресниц, скачущими резво и омыващими синюю чернь зрачка, устремленного в такую же черную ночь. Из самой, например, глубины массивного балкона, ржаных изваяниями украшенного колосьев, со дна юго-московского кипящего поздним чаем кайнозоя, который свистит, который остывает, из вот этой вот дерзкой и четкой однокомнатной квартиры на улице Марии Ульяновой, из расчулоченных уже домашних ног — в разоблаченный открытый космос, вслед за давно отзвучавшим свиристелем, слабенько светит ведомый только одному человеку жизни нерассекреченный секрет.