Четыре рубля

В воскресенье вечером, возвращаясь с прогулки, зашел в круглосуточный магазин, чтобы сделать спонтанную бессмысленную закупку мусорной еды: две сосиски в тесте, шоколадка, пакетик сока, жвачка. Продавщица забыла дать мне сдачу — 4 рубля (перепутала двух- и пятирублевые монеты в той пригоршне мятых бумажек и меди, которую я вывалил на ее пластиковое блюдечко).

— А четырех рублей у вас не будет? — осторожно спросил я после нескольких секунд ожидания, попытавшись придать вопросу как можно более небрежную, необязательную, невзыскательную интонацию — господи, да нет так нет, пфф, о чем вы, милочка, на чай себе оставьте, ну чесслово, все, все, все — но получилось все равно довольно мрачно и быковато.

Вопрос упал тяжелой двухлитровой баклашкой на прилавок, опрокинулся, покатился, рассыпал по ленте розовые жвачки. Качок в черной кожанке за мной давил мобилу толстым пальцем.

— Ой, ой, простите! — запричитала продавщица.

— Да ничего, — попытался я остановить лавину.

— Простите, пожалуйста, — искренне улыбалась, разводила руками, трясла головой и пожимала плечами одновременно простая раскосая маленькая женщина в пуховике поверх форменной рубашки. — Вы мне пять дали, да? А я не узнала! Простите!

— Да, да, ничего страшного, — сам улыбался я и протягивал руку под ее руку, неуклюже и спеша выгребающую мелочь из кассы.

— Господи, не додала вам! — цокала она языком. — Если бы не вы! Вот спасибо. Спасибо вам огромное!

— Да не за что, — стыдливо запихивал я в сумку свои жалкие сосиски в тесте, уворачиваясь от ее ракет благодушия, которые летели в меня одна за другой. — До свидания!

— Хорошего вечера! Ждем вас снова! — кричала она, привстав, насколько позволял дурацкий полуофисный, полудомашний стул и жесткий прилавок. — До завтра! Ас-саляму алейкум! Аллаху акбар! Бох простит! Счастья вам! Любви! Денег!

Я шел к дому по тропинке, бомбардируемой потоками честности, любви и милосердия из самых недр видимой вселенной. На мокрых трамвайных рельсах вытягивались тонкими струнами отражения многомерного вечернего города. Мутные черные воды Яузы стали прозрачными и чистыми, зелеными океанскими, пенными мальдивскими, теплыми и спокойными. Кирпичные девятиэтажки, разбросанные у Ростокинского акведука вальяжной брежневской рукой, освещала Луна и лужковские подслеповатые фонари. Хипстер возвращал арендованный велосипед на собянинскую экологичную парковку у трамвайного моста. Лучи прожекторов били в античных рабочего и колхозницу, заодно выхватывая из тьмы фигуры поздних туристов и монорельсовую эстакаду. С территории ВДНХ в небо стреляли лазерные установки — там заканчивалась воскресная дискотека. Навстречу мне шли люди, мамы, дети, дяди, тети, внуки, бабы, деды, стремилась из центра и в центр Ярославка, превращаясь в пр. Мира. Метеоспутник делал новый виток вокруг Земли, предсказывая само собой разумеющееся похолодание и дожди. Надвигалась поздняя осень. Солнце, как обычно, пересекало небесный экватор, уходя в южное полушарие. Вселенная продолжала расширяться. Маленькая продавщица стояла на крыльце магазина «Продукты», затягиваясь дешевой тонкой сигаретой, смотрела на тропинку вдоль дублера проспекта Мира и качала головой:

— Четыре рубля…

Advertisements

Кортеж

В вечерний час пик вдруг перекрыли проспект Мира. Хрупкий мент с еще более (или менее, кто знает) хрупким жезлом побежал, придерживая фуражку, в виду неспокойной стены обвесов, резин и моторов регулировать проезд какого-то членовоза в составе сравнительно скромного кортежа. Горизонт рябил. Белье на лепных балконах домов первой линии медленно раскачивалось. Безработный старожил с седыми волосами на плечах курил и плевал безучастно с девятого этажа. Сначала были пустота и ожидание, потом появились: блестящий бронированный мерс, тонированный минивэн охраны, два форда с копами, несколько мотоциклистов в глухой защите, прямо и грациозно державшихся в седлах, — прошмыгнули, крякнули, вжикнули и исчезли за холмом на эстакаде. Мент отпустил. Поток двинулся, сжирая горячие метры трассы.

Я подумал о том, кто едет на заднем сиденье лимузина. Ведь это — если отстраниться от разных условностей, стереотипов и знаков времени — просто тело. Фрагмент живой умеющей самовоспроизводиться протоплазмы, запертый в своем пахнущем деревом и очищающими салфетками пространстве (утром в гараже загородной резиденции дослужившийся до батлера гастарбайтер в спешке домывал салон) — его везут в какую-то точку на красно-желтом городском горизонте — пилить бабло, решать вопросы, открывать круглые столы, почитать вертикаль власти — везут по одной из тонких серых тропинок на челе относительно немолодой планеты, населенной точно такими же как он по строению, но в большинстве своем чуть менее удачливыми тупо по жизни экземплярами одного вида. Так же было и сто, и двести, и двести тысяч лет назад.

— Едет, — говорил один подмосковный мужик другому, вставая на цыпочки и вытягивая шею, чтобы рассмотреть силуэт в карете, который, словно почувствовав его взгляд, резко задергивал занавеску.

— Ишь, прячется, — хмыкал кто-то рядом, ехидно и недобро.

— Вон, вон, вон! — показывала баба в шерстяном платке другой бабе на мелькающую между штыками, солдатскими головами и лошадиными крупами императорскую треуголку. — Вон, вон, вон!

— Что там, а? — выдыхал пар из растрескавшихся губ взволнованный житель Петербурга в трендовом плаще с пелериной, примкнувший к толпе на Сенатской площади, где сопели кони и орали друг на друга офицеры, а жандармы, еще без мегафонов, но уже с узнаваемой усталой интонацией просили разойтись и не мешать проходу граждан.

— Идет, идет, идет! — радостно визжал ребенок на плечах у отца, подобравшегося для лучшей видимости к самому кордону военных вокруг эшафота, на который выводили Марию-Антуанетту, маленькую и некрасивую, побритую и помятую.

— Вон, смотри! — трогал жену за локоть молодой москвич, не совсем уютно чувствовавший себя в гуще вонючей толпы, мимо которой шествовал, окруженный секьюрити — еще без встроенной гарнитуры в ухе, но уже узнаваемо быковатой — царь Иван Грозный, щурясь на беспроводное и бессамолетное столичное небо.

— Где, где? — толкались диковатые люди в окрестностях Голгофы, бесцельно бродя туда-сюда и убивая время возней с собачками и спонтанным перекусом на траве в ожидании Христа.

— А-а-а-а! — испуганно вопил древнеегипетский рабочий, отскакивая от лазерного луча, выравнивавшего облицовку на склоне пирамиды.

— Бар-р-раны… — раздраженно цедил сквозь зубы представитель внеземной сверхцивилизации в диспетчерской рубке, уже жалея о решении использовать на стройках местное население.

— Сереж, ну че ты, это же тоже люди, — окорачивал водителя чиновник на заднем сиденье лимузина, подняв глаза над разворотом «Financial Times». — Они же не виноваты. Не надо торопиться.

— Да, да, извините, — кивал водитель и сбрасывал скорость.

Блестящий кортеж катился по Садовому кольцу плавно и не спеша, переливаясь мягкими цветами больших балконов, броских билбордов и летящих листьев, обрастая тенями и сбрасывая тени по мере движения, отражая московское бабье лето и отражаясь сам в зеркалах, витринах, очках и усталых глазах обычных людей — точно таких же по строению и в чем-то, возможно, чуть менее удачливых тупо по жизни.

New Arbat Avenue

Лежа в ванне субботним вечером в аккуратной студии на Новом Арбате, по-семидесятски тесной, по-дветысячидесятски уютной, она фоткает себя, выигрышно ню в пене и полумраке, постит в инста—вытерев руку о бархатное полотенце—грам, ойкнув и чуть не утопив айфон в процессе. Подружка Настя с Ленинского — она такая же лапа — отвечает: «Хороша!». Еще бы не хороша, удовлетворенно улыбается она, ворочаясь, чтобы устроиться поудобнее в остывающей воде. Ты красивая, пишет некто Владимир Ш., профессиональный фотограф Москва. Горячая, пишет непонятный Владик. Главного не видно, типа шутит какой-то сальный козел. Набор смайлов от отчаянного школьника из замкадья — что там у него в потоке? — ну да, так и есть, микрорайоны, бетонные заборы, радуга из окна мытищинской панельки, драматичные селфи с другими такими же бичами в плохо освещенных туалетах бюджетных баров — это что, унитаз? — она выходит, выходит, смахивает, свайпает влево, стирает из памяти, встает на мягкое полотенце, течет на пол, выжимает волосы и медленно обтирается. Свеча на краешке ванны еще большая. Она смотрится в зеркало, смотрит на свое тусклое нагое отражение, делает еще один снимок — это уже для себя — ну, и, может быть, для Насти — ну, и еще на всякий пожарный для того хакера, который однажды взломает айклауд и выложит в сеть фотки Дженнифер Энистон, Милы Кунис и ее — если она к тому моменту уже будет в Бэль-Эйр, Лос-Анджелес, или в Нью-Йорке на 5th avenue. А пока — Arbat Avenue, как предлагает служба геолокации — мило, думает она, вроде как уже и не Москва, вроде как почти N. Y. C.

Она подходит к окну, расчесывая волосы гребнем, отдергивает занавеску и смотрит на улицу, на свой панорамный вью за 70K в месяц, на поток машин, на крыши магазинов и ночных клубов, когда-то бывших казино, на блестящий вдали Christ the Saviour Cathedral, на магнифиcентно иллюминированный Кремль, на подстриженные газончики и прозрачные остановочки, на скучающих на них в ожидании троллейбуса №2 хипстеров — ну да, рассуждает она, а чем не авеню, она достает телефон, открывает окно и, морщась от прохладного сентябрьского ветра, делает снимок, нечеткий, еще один, блять, как холодно, еще, вот этот вроде нормальный, она захлопывает окно и идет к кровати. Обрезает фото, отстраивает яркость и контраст — это важно, потому что так будет меньше видно эти дурацкие серые швы между строительными блоками на стене, this is so Russian, усмехается она про себя на — в перспективе — втором родном, «Как холодно», — подписывает на первом, подумав, добавляет хештег «арбат».

«Красотища», — комментирует Настька. Сидит безвылазно в инстаграме на своем Юго-Западе, похоже. Сомнительное удовольствие, размышляет она. «Могу согреть», — комментирует школьник из предыдущего поста, до этого говоривший только смайлами. Господи, думает она, сам-то хоть домой уже добрался-то? Ведь еще трясешься, поди, в своей жесткой подмосковной электричке, зажатый между двух злых бабок и дурно пахнущих мужиков, пялящихся в твой телефон, и тебе, наверно, действительно холодно, почти по-матерински нежно думает она. Давай беги уже домой, зайчик, не трать на меня заряд, оставь лучше на звонок маме и заветное «Я на платформе», — ведь добраться до конечной в твоем случае еще не означает добраться до дома, я лучше тебя знаю.

Я лучше тебя знаю, продолжает она уже вслух, каково это, когда тебе по-собачьи холодно, и тебя некому согреть. Когда любовь — это космический зонд «Вояджер-1», до которого радиосигнал идет 14 часов, и потом еще столько же обратно, и еще неизвестно, правильно ли он тебя понял и не врезался ли мимоходом в блуждающую комету, пока ты ждала ответа. Когда кажется, что ты чужая на этой планете, созданной специально для того, чтобы ты страдала. Когда единственный язык, на котором ты способна говорить, это язык пиктограмм и картинок, потому что любое человеческое слово, как неостановимый осколок метеора, больно бьет твое невесомое тело и норовит разгерметизировать твой скафандр, когда все окружающие тебя существа, активно общающиеся при помощи этих слов, выглядят сумасшедшими берсерками и непригодны для контакта. Когда ты – Стивен Хокинг, падающий в черную дыру, а твой вечер субботы — та самая черная дыра, выдающая себя за видимую вселенную с ее звездными скоплениями Медведково, Мытищ, Арбата, кремлевскими квазарами и расширяющимися межгалактическими пустотами остальной страны, где тебя угораздило родиться.

«Опубликовать твит?» спрашивает Сири. «Какой, блять, — вздрагивает она. — Стой, куда!» Ваш твит опубликован, говорит Сири. Ой дура-а-а-а, твою-то мать, сотрясает телефон, так, так, твиттер, моя страница, удалить, вы точно хотите удалить этот твит? Ну ты загнула, пишет некий Вася1997, че куришь, пишет он, кальян по ходу был хороший, вторит Cowboy88, Наташ, ты че это, спрашивает NastkaMakaka — та же Настька, но в другом измерении, удалить твит, да или нет, спрашивает система, глупая машина, мне бы кнопку «Я не знаю», шутит она, неплохо, отвечает незнакомый какой-то ник, без скобочек, с точкой на конце, на вас подписан Родион Бездонников, сообщает твиттер, у Родиона в ленте одни тексты, а на аватарке черно-белый Родион с красивым узким лицом. «Наташ, сама написала?? Оч красиво!!!!» — по своему обыкновению обильно пунктуационно пишет Светка, вроде подружка, а вроде просто подписчица. У вас пять новых подписчиков — и все они такие зайки, рассуждает она. Удалить запись? Конечно нет, глупая машина. Господи, и правда холодно. Она встает, подходит к окну, проверяет ручки, да нет, все плотно, возвращается на диван, перечитывает запись.

«Межгалактическими» — слитно же, да? «Когда ты – Стивен Хокинг» — надо поправить на длинное тире. И вообще, можно ли «падать в черную дыру»? Вот что мне удалось найти в интернете по запросу «черные дыры гравитация». Спасибо, Сири.

Могу согреть, комментирует запоздалый козел фотку получасовой давности. Спасибо, приветливо отвечает она, — уже согрели. И смайлик, аккуратный, один, как Родион бы написал, наверно. И тире длинное. И вообще, пошел нахуй, я читаю. ‪#‎science‬ ‪#‎is‬ ‪#‎sexy‬ ‪#‎мск‬‪#‎arbat‬ ‪#‎avenue‬

Липовый мед

Недавно предложили работу SEO-специалиста. Просто чтобы убедиться в моей профпригодности, будущие коллеги попросили выполнить небольшое тестовое задание. От меня требовалось «написать рекламный текст на тему продажи меда и продуктов пчеловодства». «Текст должен содержать следующие ключевые фразы: “купить мед в Москве цена” и “липовый мед купить”, — говорилось в письме. — Разбавлять ключевые слова во фразах можно только знаками препинания».

Я довольно быстро все сделал, отправил результат работодателю, но почему-то уже вторую неделю он не выходит на связь и не отвечает на звонки. Ну, может быть, некогда — подожду еще. А пока выложу тут, что добру пропадать.

Добрый день! Меня зовут Ян, ваша вакансия показалась мне очень интересной.

Сейчас я работаю в сфере обслуживания, но, к сожалению, расти здесь некуда, и интерес постепенно улетучивается. Что меня действительно интересует — это SEO и липовый мед. Купить его, как выяснилось, не так-то просто. Но мне повезло. Последние два месяца я работал в небольшой компании, офис которой находится на территории ВДНХ — не в центральной части, излюбленной туристами и скейтерами, а далеко на задворках — там, где стоят заброшенные павильоны, скучают ЧОПовцы на стульчиках у выкупленной частным клубом конюшни и медленно гребут через тинистый пруд случайные парочки под присмотром спасателя лодочной станции, помнящего помпезные 50-е.

Вы будете смеяться, но это единственное место, где сейчас можно купить мед в Москве. Цена? Цена меня не пугала, я был готов ко всему. «Липовый мед, — повторял я, — купить, купить липовый мед в Москве цена».

— Тебе чего, мальчик? — насторожился охранник возле заколоченного домика рядом с павильоном «Овцеводство». Его движения были неторопливыми, вальяжными — за годы меланхолии, на протяжении которых его единственными потенциальными противниками были осенние листья и летние мухи, он растерял всю сноровку, все свои афганские навыки и реакцию.

— Купить липовый мед, — ответил я.

— Тут закрыто! — неуверенно приподнялся он со своего пластмассового стула, отряхиваясь, разлаживая форму и наскоро пытаясь изобразить надежность и профессионализм, о которых было что-то написано на его фирменном шевроне.

— Липовый мед, — усмехнулся я, безумно блестя глазами. — Москва липовый мед купить цена.

Я продолжал идти на него, но вместо того, чтобы попытаться преградить мне путь, он вздрогнул и неуклюже попятился к двери. Стул опрокинулся и упал на поросшие травой ступени.

— Какой мед?

— Липовый, — сказал я почти ему в лицо. — Sanguis bibimus… Corpus edimus…

Ветхие деревянные двери задрожали, старые советские гвозди полезли наружу, одна из досок отлетела и ударила охранника по спине.

— Твою мать… — слабо вскрикнул он.

В просвете между колотящимися дверями я увидел огонь. Липовый мед был здесь.

— Ave, Ave! Versus Christus!

Охранник в ужасе бросился прочь, споткнулся, упал, покатился, пополз, завопил, застонал, завыл. Небо заволокли тучи, над ВДНХ поднялась песчаная буря, скейтеры у центрального входа замерли, синхронно повернув головы к красному зареву над Макдоналдсом.

— Мама, смотри! — протянул пальчик младенец с голубыми глазами и светлыми кудряшками. К центральному входу двигались в танце рабочий и колхозница, неся перед собой перевернутое распятие.

— Ave Satani! — разнеслось над выставкой из громкоговорителей, обычно транслирующих радио «Шоколад FM».

Колесо обозрения вспыхнуло пентаграммой и начало стремительно набирать обороты под всеобщий визг и грохот. Аттракцион «Башня свободного падения» оборвался и пробил дыру в земле, из которой тут же хлынула нефть. В следующее мгновение взорвалась заготовленная для вечернего салюта пиротехника, и к небу поднялся огненный фонтан, который увидели жители микрорайонов Северное Чертаново и Южное Бутово. Арка центрального входа со стоном сложилась и рухнула, похоронив под собой байкеров и сборщиков пожертвований для Новороссии.

Двери павильона распахнулись и наружу хлынула раскаленная магма.

— Липовый мед! — захохотал я, бросаясь в бурлящий поток. — Купить мед в Москве! Купить, купить!

Грохот стих, небо очистилось, тучи растворились и стали тонкими перистыми облачками, скейтеры вернулись к своим бордам, дети вернулись к сладкой вате и мороженому. Седой охранник все еще лежал на земле возле конюшни, закрывая голову руками и дрожа всем телом.

— Ты чего, дедуль? — спросил его проезжавший мимо на велике парень в узких джинсах и с бородой. — Нормально все?

— Ме-ме-ме-ме-е-е-ед-д-д-д… — пробормотал охранник. — Липовый!

— Что?

— Щщщщщ! — поднес он палец к губам и другим показал на небо. — Щщщщ!

— Понятно, — хмыкнул парень и поехал дальше.

— In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, — перекрестил его удаляющуюся фигуру охранник.

— Amen, — раздалось откуда-то из глубины конюшни, где опять вспыхнуло лиловое пламя.

Цепочка

Будний день, послеобеденное марево, автобус из центра. В салон впрыгивают в последний момент двое — мать и дочь. Они запыхались — бежали — успели.

— Давай! — командует мать.

Дочь нелепо — приезжая — прикладывает проездной на две — точно приезжая — поездки к валидатору, он не срабатывает, пищит — ну сто процентов — автобус трогается, гастарбайтер с новенькой временной регистрацией смотрит свысока, в прямом и переносном, потому что в московских автобусах зачем-то такие дурацкие сиденья на возвышениях, она волнуется, шатается, прикладывает снова, и еще раз, и еще—

— Куда опять! — бессильно восклицает мать из-за спины. — Как я-то теперь пройду!

Дочь вздрагивает, краснеет, шагает, куда-то девает руки и глаза, запасный выход, читает, запасный, как нелепо, не прислоняться. Мать остается стоять на площадке, шумно дыша, раздражая входящих пассажиров и водителя, которому печет яркое августовское солнце, а тут еще эта женщина не по технике безопасности.

Дочь прошла турникет, а мать нет, и вот они покачиваются, одинаково глядя перед собой, одинаково сутулые и потерянные — старшая и младшая, разделенные турникетом, который выдумал черт знает для какого удобства какой-то мужик в далекой заокеанской стране в далеком каком-то году, когда еще деды не воевали, когда даже еще не родились и не заслужили спасибо от вот этого дерзкого на лансере, подрезающего справа по борту, стоят в автобусе — одна на том конце, другая на этом, — стоят и слушают дребезжащий мотор, который изобрел черт знает какой мужик, в черт знает каком году — и еще один черт в грязном комбинезоне в 2001-м обслужил — который, тем не менее, несет их, стоящих на плоскости, по улице города, построенной черт знает кем и черт знает как в каком-то там постперестроечном году, когда жрать было — во-о-от столько, но зато свободы — во-о-от столько, — по крайней мере, так говорят, размышляет мать, нам-то эта свобода — что хрен на цепочке, как говорится.

На шоссе пробка. Откуда вы все, недоумевает водитель, воздевает руки, куда вы все, что вам всем надо — откуда вы все, обращается он к данайцам, выбирающимся из деревянного коня при свете факелов, куда вы, спрашивает Моисея и идущих за ним израильтян, что вам всем надо, взывает к копошащимся вокруг начатой пирамиды Хуфу египетским рабам, ку-у-уда-а-а вы все, отчаянно потрясая руками в колючем влажном воздухе девонской Земли, кричит он вслед выходящим из воды амфибиям.

Зачем это все, вполголоса вопрошает он простирающуюся перед ним дорогу, дорогу-кормилицу, лежащую между панельными двенадцатиэтажками, за которыми виднеются кирпичные пятиэтажки, под фундаментами которых гниют остовы снесенных дач, до которых здесь было, считай, почти чисто поле — дорога да пыль под копытами; а еще раньше был лес, а до него — пустошь, саванна, степь, доисторические холмы, между которыми бежала не обремененная набережными и парками глубокая река, вдоль которой бежала, тяжело дыша и оглядываясь, причитая на еще не человеческом еще не языке покусанная врагами мать-одиночка, с каждым шагом теряя силы и шансы на выживание, тем не менее продолжая бежать и прижимать к себе маленькую дочь, которая в итоге выживет, которая вырастет, которая на чуть менее нечеловеческом языке договорится с мужчиной, чуть более красивым, чем обезьяна, о взаимных обязательствах, после чего станет чуть более чем многодетной матерью, чье потомство будет блестеть глазами чуть разумнее, попадать острой палкой в рыбину чуть метче, чуть четче артикулировать все еще нечеловечью речь, от которого поведут свои ветви другие столь же умелые и прямоходящие, еще более разумные и сильные, великие и могущественные, священные и мудрейшие, изысканные и утонченные, хитрые и таинственные, борющиеся и не сдающиеся, предприимчивые и тонко чувствующие, стеснительные и краснеющие, чудом уцелевшие и бежавшие, спасшиеся и донесшие, пробившиеся и поступившие, понаехавшие и терпящие насмешки, вздрагивающие от грубого окрика «Девочка, выходишь?» и рефлекторно вцепляющиеся в поручень, но в глубине души, на дне океана, на краю генетической последовательности, в основании раскачивающейся эволюционной лестницы хранящие знание, которое в нужный момент заставляет собраться, отогнать первобытный испуг, напрячь голосовые связки и внятно, членораздельно и в то же время доброжелательно сказать: «Мам, да ты под турникетом подлезь просто, че ты!»

Сообщение

Я помню 90-е, когда не было Интернета и смартфонов. Я сидел во времянке на даче, был дождливый конец августа, вода сбегала по пленке на парниках и скапливалась в складках, лужи на тропинке через огород пузырились, дедушка шел в туалет по деревянным мосткам, чертыхаясь. Над нами медленно полз купол серого неба, цепляя верхушки вековых сосен, стряхивая с них иголки и швыряя вниз, на маленькие разноцветные мокрые дачные домики.

Я сидел на скрипучем диване, в джинсах, кроссах и ветровке, передо мной была толстая тетрадь в клетку, 96 листов, купленная в июне и почти исписанная за каникулы. Я составлял финальный отчет экспедиции на Альфу Центавра, которую мы с моим другом Пашей из дома через дорогу запустили на пластилиновых ракетах в самом начале лета, и которая сейчас должна была уже подлетать к месту назначения.

Все это время ребята были с нами на связи, полет шел нормально, от них регулярно приходили сообщения с научными данными и снимками. Паша отвечал за техническую часть — аренда площадки, заправка, предстартовый отсчет, простейшие операции с оборудованием. По сути, он был аутсорсером, в чьи обязанности входило периодически появляться у меня под окнами и сообщать: «Отчет с Альфы Центавра пришел!», после чего я брал тетрадь, ручку и начинал принимать данные, как радиотелескоп ESA в Канберре, Австралия, который уже третий месяц скачивает фотки Плутона, присланные зондом New Horizons.

Сначала все шло гладко, Паша каждое утро исправно стучал в калитку или пролезал через дырку в заборе и задорно вопил «Афляцентавра-а-а!!!», заставляя вздрагивать бабушку с вязанием в большой комнате и вполголоса материться дедушку, от неожиданности попавшего лобзиком по пальцу в мастерской. Я высовывался в окно, кивал и мы либо шли с Пашей купаться и играть в ножички, либо я сразу садился за работу — все зависело от погодных условий, объема данных, важности информации и других факторов, которые я просчитывал на ходу.

Но потом что-то случилось — то ли связь начала барахлить, то ли стали давать знать о себе какие-то аномалии глубокого космоса, которые мы не могли учесть в наших расчетах — Паша перестал справляться. Он приходил не каждый день, иногда являлся под вечер, вяло говорил «Аф… это», либо не говорил ничего, просто махал издалека, потом прекратил приходить вообще, хотя я знал, что он не уехал — вечером на веранде его дома горел свет и двигались силуэты, оттуда раздавалась музыка, громкие голоса взрослых и смех.

Связи с экспедицией не было почти неделю, после чего я не выдержал и пошел на разведку. Я пересек переулок, перелез через забор Пашиного дома и остановился на лужайке возле крыльца. Солнце садилось, над дальними домами тускнело оранжевое зарево, на фоне которого проступали, перед тем как слиться с густой дачной ночью, очертания сосновых стволов, яблоневых листьев и коньков крыш с трубами, кружились комары и мошки. Я переминался с ноги на ногу, топтал буйную сельскую осоку. Сквозь стеклянную грубо побеленную дверь я видел Пашу и его старшую сестру Полину, симпатичную высокую девчонку моего возраста, которой я в начале лета один раз сказал «Привет», а потом еще несколько раз поймал ее взгляд в тот момент, когда Паша передавал мне очередной отчет — он был чуть-чуть смешливый, но при этом теплый, милый, родной, как будто мы были знакомы уже сотню лет.

Они сидели перед компьютером — огромный, влекущий, монументальный, он возвышался на деревянном столе, им управлял мужчина с лысиной и бородой. Время от времени он делал спортивные движения, словно уклоняясь от чего-то, в эти моменты мне открывался краешек монитора, и я видел, что он играет в Duke Nukem 3D — игру, о которой я знал только по рассказам знакомых. Каждое свое действие он сопровождал комментариями, и вся компания то и дело взрывалась хохотом.

Я стоял на лужайке и зачарованно наблюдал за ними. Внезапно Паша заметил меня и показал в мою сторону пальцем. Мужчина с бородой резко развернулся, вскочил с места, распахнул дверь, сильно надавив на дверную ручку, угрожающе вышагнул одной ногой на крыльцо и бросил мне:

— Тебе чего нужно?

В его голосе была странная, чуждая интонация, она жужжала, как муха под занавеской, непредсказуемо билась и звенела — пройдут годы, и я научусь распознавать эту частоту городских неврозов, хронического недосыпа и беззубого безумия, но тогда она была новой, и мое сердце сильно заколотилось от страха.

Я невольно отступил.

— Я к Паше.

— Паша не выйдет, — сказал мужчина, продолжая держать дверь на вытянутой руке и слегка раскачивая ее, как будто решая, захлопнуть ее или броситься на меня и сожрать. — Еще вопросы?

Паша выглянул из-за его спины и посмотрел на меня — не виновато и не по-дружески, но с хищным любопытством, как маленький тигренок. Полина тоже смотрела, и в ее взгляде не было тепла — только насмешка.

— Мальчик, уходи с нашего участка и больше не приходи сюда, — отчеканил мужчина. — Не надо больше общаться с Пашей и вовлекать его в свои игры, ясно?

Я чувствовал, как подступают слезы, как стекает предательская сопля, как набухает, распирает до удушья еще одно чувство, которое не могу назвать, которого нет в моем словарном запасе, и не будет еще много лет, пока не настанут 2000-е, не случатся марши несогласных, цветные революции, не лязгнут щиты ОМОНа, не схватят, не скрутят, не потащат в автозак, не вырвется из груди хриплое: «За нашу и вашу свободу!» — я пятился на ватных ногах, желая бежать и не в силах бежать, я двигался медленно и выдавливал из себя глупое:

— Но что я сделал?

— А ну-у-у быстро вон отсюда! — взревел мужчина, и на последнем слове его голос приобрел механическое звучание, он переломился и завелся, как гитарный фидбек, засвистел оглушительной высокой нотой, которая разнеслась над огородами, над рекой и рельсами, разогнала туман, включила в окнах свет, проникла в розетки и телефонные линии, распалась на шипенье и бульканье, урчанье и стрекот, кукушку и часы, колодец и маятник, Кирилла и Мефодия, каррент муд, кип колм энд кэрри он, принесла бессонницу, исцелила от одиночества, научила любить долго и жить счастливо, подцепила, подсадила, оборвалась, унеслась в космос.

Полина и Паша переглянулись и пожали плечами, дверь захлопнулась, свет погас, я остался стоять на лужайке под чернеющим небом. Где-то вдалеке выл волк — дачники говорили, что иногда они забредают в наши края, хотя никогда не пересекают железную дорогу. Последняя электричка из Питера растянулась на горизонте желтыми квадратиками между темно-серыми ветками. По матовой темноте шиферных крыш плыл белый дым. Соседи топили баню.

— Ваня! — раздался бабушкин голос. — Домой!

Я перелез через Пашин забор, вернулся на переулок и подошел к своей калитке. Бабушка увидела меня с кухни.

— Десятый час, давай спать!

— Ба, ну я тут погуляю еще!

— Полчаса!

Я направился к выходу на шоссе в конце переулка. Машин в это время почти не было — раз в час проезжал заблудившийся турист или грузовик с газовыми баллонами. Я лег на теплый асфальт и стал смотреть на чистое звездное небо. Пластилиновые ракеты валялись на подоконнике у Паши на веранде, слипшиеся и покрытые пылью. Их забудут там перед отъездом, а забравшийся в дом зимний вор с удивлением посмотрит на них и хмыкнет, сгребая в рюкзак бытовую технику и шмотки. Но моя экспедиция была там — у одной из этих звезд, и она прямо сейчас сообщала мне свои координаты. Я лежал долго, слушал волка, уходящий поезд и принимал данные. Дым от соседской бани покидал пределы переулка. Земная кора, мантия и ядро гудели под моими лопатками. Кембрий, ордовик, силур, девон, карбон и пермь спали километрами ниже меня, никуда не спеша, не дыша, теряя уран, накапливая свинец.

— Красиво как, — услышал я рядом голос Полины.

— Привет, — сказал я во второй раз за это лето.

— Привет, — ответила она.

Мы лежали на самом краю эпохи, в самом начале другой, в загородной тиши, на пустынном шоссе с мелкими камушками и дорожным мусором, бесшумной летней ночью, в тот момент, когда изменился мир. Из глубокого космоса экспедиция сообщала: «Все в порядке, мы прибыли, ждем дальнейших указаний. Черт возьми, как же тут красиво, ребята, вы бы это видели».

Я поднялся и отряхнул штаны.

— Ты куда? — спросила Полина. В ее голосе прозвучало женское недоумение, которое я не мог распознать, а она — разъяснить, которого не было в наших словарных запасах и которое появится в них лишь спустя годы и школы и институты и страны, письма, звонки, запросы в друзья и свадебные фотографии, на которых искал и находил тот самый, насмешливый, но родной, знакомый сто и еще двадцать лет взгляд.

— Да мне сообщение пришло, надо ответить, — попытался объяснить я.

— Что? — искренне не понимая, спросила она.