Электроэнергия

Сегодня я уволился и решил уйти с работы пораньше. Пошел по вечно безлюдным переулкам между улицами Бочкова и Годовикова, вышел на Звездный бульвар, который в ширину, кажется, больше, чем в длину, и двинулся в сторону отеля «Космос», эстакады проспекта Мира и колеса обозрения, торчавших из-за густой зелени. В глубине бульвара копошились рабочие — укладывали новую плитку, которая в процессе укладки трескалась и становилась старой, которую нужно заменять на новую, и так без конца, пока горит Солнце, пока идет термоядерный синтез, пока живо человечество.

Я шел по тротуару вдоль старых домов, монументальными балконами и высокими лестничными окнами нависших над вырытыми в них мышиными норами ИП «Продукты 24» и «РусАлкоТорг». Я думал об энергетике, заложенной инженерами и поэтами в архитектуру этих зданий и названия этих улиц, скрытой под пылью, мусором, самопальными лоджиями и сырым цветастым бельем. Если поскрести, думал я, если поскретчить, то она проступит — сильная женщина в комбинации, с бигудем на волосе, курящая папиросу на солнечной стороне, стоя спиной к желто-белой стене, в пяти метрах по горизонтали от круглого чердачного окна, в трех двадцати по вертикали от козырька крыши, держащая папиросу в плоскости, строго параллельной плоскости шоссе, под углом 45 градусов к взлетающей из-за дома ракете, под углом 120 градусов к ведущему рабочему и им в танце ведомой колхознице, которые блестят мышцами жарким летним днем, выделяясь среди очертаний заводов — дымящих, крыш — горячих и водоемов — прозрачных, легко читаемых из кабины футуристического советского корабля, триумфально парящего над проспектом Мира, Звездным бульваром и улицей Космонавтов.

Перед транспортной развязкой я повернул к станции метро «ВДНХ» и еще раз бросил взгляд на бульвар. Там несколько рабочих, раздевшись по пояс и встав в кружок, играли в мяч. Они подкидывали набитый мусором тряпичный мешок и пасовали его друг другу ногами. Это была античная, доисторическая игра — возможно, точно так же перепасовывались задолго до изобретения колеса, плитки, городских бюджетов и оранжевых строительных жилетов молодые майя с бронзовыми торсами, отдыхая от строительства пирамиды, после которого им все равно хана. И большие чужие черные глаза следили за ними из атмосферы, из рубки спускаемого модуля в чистом воздухе юной планеты.

Я двигался по проспекту Мира к Яузе. На небе не было ни единого облачка, оно казалось идеально голубым высоким куполом, под которым маленькая черная птица разносила эхо голоса Хозьера — от одного ползущего белой гусеницей самолета на северо-западе до другого на юго-востоке:

Feels good,
Oh, Lord, it feels good
To be alone with you

Бесшумные машины проезжали мимо меня, бесшумные пешеходы шли навстречу мне, беззвучно открывая рты, жестикулируя и смеясь и теснясь на огороженной части тротуара. Приносим свои извинения за временные неудобства, говорила растяжка на ограждении, за которой рабочие бесшумно поднимали и опускали молотки.

Вошел в подъезд, поднялся на свой этаж. В двери меня ждала маленькая записка. «Мы не застали вас дома, — говорилось в ней. — Пожалуйста, сообщите показания ваших счетчиков электроэнергии любым удобным для вас способом». Далее следовал перечень способов — сайт «Госуслуги», почта, телефон, еще один телефон, после последнего пункта стояла написанная от руки аккуратная точка с запятой и с новой строки номер мобильного в формате +7 (XXX) с пометкой «Ольга, с 9:00 до 19:30».

Я отчетливо представил себе, как эта прилежная девушка после 19:30 выключает рабочий мобильник, надевает джинсы, худи, берет рюзкак и идет на автобус, чтобы ехать против потного пассажиропотока в мастерскую на Таганке, которую она снимает на пару с другой художницей, и работать там до ночи.

На часах было 19:35. Я набрал номер и прождал пять гудков. Не возьмет, написано же, че ты придумал.

— Алло? — раздался в трубке запыхавшийся голос на фоне транспортного шума.

— Ольга, добрый вечер, я…

— Как хорошо, что вы позвонили! — неожиданно прервала она меня. — Расскажете, что у вас там на счетчиках?

— Да, конечно… — неуверенно ответил я, что, как мне показалось, не прошло незамеченным и даже вызвало сдержанный смешок на том конце провода. Хотя, возможно, это был шум стройки или проезжавшей машины.

— Семь… — начал я.

— Се-е-мь, — нараспев ответила она.

— Шесть… — продолжил я, глядя на счетчик, который крутился в полумраке.

— Шесть… — подхватила она.

— Пять, — улыбаясь, сказал я.

— Четыре, — засмеялась она.

— Три, — ответил я, открывая дверь на лестницу.

Резко толкнул от себя, шагнул на лестничную клетку. Было пусто и светло. За распахнутым высоким старым окном шумели деревья.

— Давайте, что там на счетчике, и я полетела! — услышал я в трубке.

— Да-да, конечно, — спохватился я, вернулся к щитку, посветил, запомнил, выпалил:

— Семьдесят шесть двести тридцать пять.

— Спасибо огромное! — ответил мне ее теряющийся в грохоте милый голос. — Хорошего вечера! Извините, что побеспокоила.

Ей почти удалось поставить смайлик в телефонном разговоре, походя подумал я.

— И вам! — ответил я, безуспешно пытаясь сделать то же самое.

Бросив телефон на кровать, я вышел на балкон, встал условно параллельно перилам, примерно перпендикулярно проспекту и посмотрел на торчащий из-за дома напротив серп «Рабочего и колхозницы». Где-то внизу залаяла собака, затарахтел мотоцикл, пузатый мужик выкатился из магазина «Продукты» и остановился, щелкая зажигалкой. Солнце сползало по оси зла, иссякая в Москве и возникая на розовом горизонте Пхеньяна. Я открыл принесенное из холодильника пиво и сделал длинный глоток. Бутылка отбрасывала изломанную контрастную тень на стену со следами косметического ремонта. Надо мной был грязноватый воздух большого города, несколько перистых облаков, озоновый слой, и выше — пустота, разреженная атмосфера планеты, постепенно входящей в период зрелости.

Advertisements

Люблино

Москва, Люблинcкий воздух, поздний вечер, пасмурно, туманно. Среди пакетов, пластиковых стаканчиков и прочего мусора, вынесенного за день волнами людского моря к подножию гипермаркета «Билла», возвышается одинокой белой скалой здание недавно открывшейся частной клиники «МедСемья». На его фасаде — красочные рекламные растяжки со счастливыми белозубыми парами, которые только что прошли УЗИ, только что сделали МРТ головного мозга, сдали анализы крови и мочи, проверились у андролога и аллерголога и убедились, что у них все в порядке, и можно спокойно брать потребительский кредит на 20 лет в таком же аккуратном белом здании банка напротив.

На улице пусто, накрапывает дождь, торговцы разбирают свои палатки и запихивают в машины непроданный товар. Из метро, прикрывшись пожухлым номером «MINI», семенит, насколько позволяют тонкие неустойчивые шпильки, девушка в маленьком салатовом платье. Ее пухлые губы и мокрые пряди на лбу выигрышно блестят в свете рекламного табло на фасаде клиники, по которому движется бегущая строка: «ОМОЛОЖЕНИЕ — ГОЛЛИВУДСКАЯ ВОЛНА — БОТОКС». Ярко-красные буквы, мерцая, переворачиваясь и разлетаясь на частички в дешевой анимации из 90-х, неостановимо бегут сквозь дождь, туман, обострившиеся запахи несвежих овощей, мочи, табачного дыма и перегара: «ОБОРАЧИВАНИЕ ПЛЕНКОЙ — КРИОТЕРАПИЯ — ЛАЗЕРНОЕ ОТБЕЛИВАНИЕ КОЖИ».

На горизонте, за рядами типовых свежеотшпаклеванных многоэтажек, светится недремлющее лого рынка «Москва», над которым возвышаются полосатые бело-красные трубы Люблинского литейно-механического завода, перемигивающегося с нефтяным факелом Капотни в десяти километрах к юго-востоку, как королевства Гондор и Рохан в преддверии величайшей битвы народов Средиземья со злом.

Девушка бежит по зебре, не дождавшись зеленого, с одного берега широкой волнующейся Краснодарской улицы на другой, от клиники «МедСемья» к клинике «МедСи», с фасада которой на нее смотрят другие белозубые пары, тоже счастливые и влюбленно трущиеся щеками и носами, скачанные жадным дизайнером из фотобанков и беспощадно растянутые вместе с защитным водяным знаком. Возможно, этих пар уже нет, возможно, они давно развелись из-за домашнего насилия или умерли от СПИДа и последствий алкоголизма, не успев выплатить ипотеку — а, может быть, все еще живут вместе: муж в растянутой майке, жена с обвисшей грудью, она входит в квартиру с промозглой улицы, таща сетки с продуктами из супермаркета, он сидит за компьютером, окруженный пустыми банками из-под энергетика и пакетами из-под семечек, она бросает:

— Зай, ну че, есть там че-нить из банка, купил кто-нить наши фотки?

— Не, нихера, — отвечает он, не поворачиваясь. Все его внимание сосредоточено на экране, где нарисованный трехмерный крупье нарисованной трехмерной лопаточкой сгребает фишки, и нарисованные трехмерные люди в как бы коктейльных платьях и пиджаках как бы напряженно смотрят на как бы вращающуюся рулетку.

— Если хочешь есть, я принесла замороженные чебуреки, можешь разогреть, — говорит жена, наклоняясь к нему и прижимаясь щекой к его щеке.

Он вздрагивает и отстраняется, выскальзывая из ее незавершенных объятий.

— Не могу, я занят, щас турнир.

— Ну, как закончишь, — отвечает она по дороге в свою комнату, где ее ждет старенький ноут и двести баннеров, которые осталось прокликать за сегодня, чтобы заработать ежедневные 0,000001 биткоина.

— «Аппаратная коррекция фигуры в клинике “МедСемья”», — читает она очередную рекламу, узнавая себя на фото. — Твою-то мать, зай…

«Блефаропластика под общим наркозом», — читает на бегу промокшая девушка в салатовом платье. За ее спиной — белое здание клиники, красное мерцающее табло, под ногами — недавно нарисованная зебра, белые полоски, красный фон, как на Кипре, где надо смотреть сначала направо, а потом налево, где, вообще-то, можно и не бежать и не прикрываться журнальчиком, а можно просто опустить крышу кабрио, опустить веки и расслабленно отпустить тормоз.

Рядом с рынком «Москва» отпускает тормоз и втапливает газ в пол водитель заниженной девятки, уверенный в себе и в том, что он один на дороге, и мчится навстречу девушке и зебре, навстречу Кипру и Голливуду, уместившимся в одной маленькой мокрой голове, навстречу красному, белому и салатовому, зеленому и черному, смешанным в отражении на поверхности одной густой трехмерной дождевой капли, замедленно смахиваемой дворником, — и, вроде бы, по всем законам физики, он успевает проскочить, и, по всем законам жанра, она бежит не останавливаясь, но тут на коленях замедленно жужжит и мигает телефон, который говорит, что, кажется, у вас есть новое сов-па-дение, и, кажется, какое совпадение, эта милая губастая девушка всего в одном километре от вас, интересно, где, замедленно растягиваются губы в улыбке, возвращаются к дороге и расширяются зрачки, — отправить сообщение, спрашивает телефон, или продолжить поиск? От-пра-вить со-обще-ние илипродолжитьпоискудалитьизпарнетпричинывсмятку—

Спутник

Когда ты сидишь ранним воскресным утром на ступенях монумента «Покорителям космоса» на ВДНХ, у бетонных ног Циолковского, в центре урбанистического ландшафта с почти пустой эстакадой проспекта Мира по левую руку и спящими окнами сталинок с реликтовыми коньками и трубами на крышах по правую, и вдруг рядом появляется японская туристка с зеркалкой, которая щелкает все подряд с десяти разных ракурсов, ты постепенно начинаешь ощущать себя частью экспозиции.

Да, вот этот худенький хипстер в худи и джинсовке с отрезанными рукавами, с баночкой колы и сникерсом — который, несмотря на то что двойной, все равно не поможет ему набрать массу, — вот этот вот застывший в жиденьких лучах позднелетнего солнца чувак с бородой и андеркатом — он тоже внес свой вклад в освоение космоса.

«19 июля 2015 года, — гласит новенькая информационная табличка, — в результате большой напряженной работы научно-исследовательских институтов…»

В результате большой напряженной работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, трамвайных депо и станций метро, дежурных у эскалатора и продавщиц круглосуточных супермаркетов, черных, белых, фашистов, либералов, девушек в прозрачных боди и фитнесс-тренеров с криминальным прошлым, фотографов с арендованным никоном и моделей с арендованной комнатой в трешке — в результате неимоверного напряжения всего советского народа, всего-всего народа, каждой градирни и дробилки на каждом заводе, каждого сухожилия стоящего у кульмана инженера в каждом конструкторском бюро, каждого обмочившегося, но доехавшего до конечной машиниста, засыпающей, но повторяющей «Занимайте каждую ступень при следовании на подъем» дежурной у эскалатора, всех ночных продавцов, улыбчивых и вежливых на исходе вторых суток через двое, всех доедающих второй и последний на сегодня киви мисс бикини и их тренеров, выходящих из зала после нечеловеческого кардио на 170 ударах в рассветные 4 a. m. и желающих видеть небоскребы и пальмы, но видящих сирень и сталинки, в которых спят инженеры, модели, дизайнеры и фотографы — в результате их совместного невероятного напряжения был создан первый в мире естественный – не искусственный — спутник Земли.

В 6 часов 05 минут он вышел из своего подъезда и стал медленно подниматься по скручивающемуся проспекту Мира, набирая скорость, мимо Ростокинского акведука, мимо гостиницы «Космос», достиг вершины транспортной развязки, где обрывалась взлетно-посадочная полоса и торчали еще не забитые сваи, оторвался от земли и устремился вверх, сначала за пределы своего района, потом все дальше и дальше, завоевывая себе все околосолнечное пространство пустой утренней Москвы.

«Простии-теее, вы меня слышите? — донесется откуда-то через помехи тоненький голос японской туристки. — Вы можете снять меня?»

«Снять, — подумаешь ты, глядя на ее по-анимешному перекрашенные рыжие волосы с милыми заколками, на аккуратные брови, на миниатюрные ручки, держащие здоровенный профессиональный фотоаппарат, — почему бы и нет».

«Вы меня слышите?» — спросит она с ноткой отчаяния, заглядывая тебе в глаза, устремленные туда же, куда смотрит каменный Циолковский, куда идет, засунув руки в карманы, каменный Королев, откуда светит разошедшееся солнце, отражаясь в гладкой голове Гагарина, в волнистых волосах Терешковой и натертой лысине Леонова.

«Слышу, — ответишь ты, приходя в движение. — Где вы хотите чтобы я это сделал?»

«Да прямо здесь», — отвечает она, неопределенно обводя рукой пустой сквер с парой бомжей на дальней скамейке.

Ты встаешь с каменной ступеньки, перепрыгиваешь через длинную мемориальную доску, делаешь несколько шагов назад и опускаешься на колено, переключаешься в ручной режим, быстро оцениваешь возможности дешевого объектива, чтобы сфотографировать японку, уже замершую в дурацкой позе рядом с Циолковским.

«Ну что, есть?» — спрашивает она.

«Есть, работаем», — непроизвольно говоришь ты, не отрываясь от видоискателя.

New Horizons

Зонд New Horizons приближается к Плутону. Совсем скоро он пролетит мимо него на своей огромной скорости, прошмыгнет через усыпанный звездами черный квадрат, и на мгновение зависнет в слоу-моушене над поверхностью планеты-карлика, холодной и безжизненной, голой и скользкой — такой холодной и безжизненной, что покрытое росой футбольное поле в питерском микрорайоне Дачное сентябрьским утром перед пробежкой покажется тебе мягким пляжем Санта-Моники. Такой голой и скользкой, что твоя желтая хрущевка с трафаретной цифрой «13» на облупившемся углу и тяжелой металлической дверью подъезда станет самым милым местом во вселенной.

Космические инженеры — молодые татуированные парни из Лос-Аламоса в аляповатых гавайках на худые плечи и очках как в 70-е — уже написали программу, которую New Horizons выполнит в нужный момент в нужном месте, и, с Богом, отослали радиоволной ему в хвост. Пройдет четыре часа, волна пройдет четыре миллиарда километров, и он прочитает ее — как твоя подружка, которая живет в стеклянной высотке на другом конце города, и которой ты пишешь на фейсбуке: «Привет!» и собираешься отправить, но потом передумываешь и дописываешь: «Сто лет не виделись!», потом стираешь и пишешь: «Привет! Сто лет не виделись. Столько всего произошло…», потом стираешь и составляешь сложную программу на устаревшем языке прошлого, в которой есть нетривиальные решения, узкие места, условия и циклы, ты отлаживаешь ее и исправляешь ошибки, вносишь последние штрихи, перечитываешь, проверяешь, ставишь точку с запятой, закрываешь кавычку, убираешь лишние скобочки, наводишь курсор на кнопку «Отправить», и нажимаешь «Отправить», нажимаешь «Отправить», в замедленной съемке нннааажжиииимаааееешшшь «Ооооттттппппррррааавввиииттттть», и она уходит в открытый космос — маленькая радиограмма, которую уже нельзя изменить, через вакуум спального района на окраину Солнечной системы, к белой точке-лампочке, где ее примет холодная антенна, передаст холодному бортовому компьютеру, который включит все лампы, запустит все системы и скажет:

1 разверни корпус
2 включи фронтальную камеру
3 наведи фокус
4 настрой экспозицию
5 сделай 25 снимков
6 поверни камеру
7 сделай 25 снимков
8 смени позицию
9 сделай 25 снимков
10 наклон 45 градусов
11 46 градусов
12 улыбнись
13 сделай 25 снимков
14 меняй наклон и продолжай делать снимки, пока Плутон не уйдет за пределы кадра
15 откадрируй
16 выровняй горизонт
17 убавь яркость
18 прибавь контраст
19 примени фильтр
20 отправь изображение
21 отправь изображение
22 отправь изображение
23 отправь изображение

Пройдет ночь, и парни в Лос-Аламосе проснутся, примут душ, расчешут бороды, поцелуют спящих жен в пухлые правильные губы и гладкие глянцевые плечи, не щекочи, скажут те, парни спустятся в гаражи, заведут доджи и бьюики, приедут под высокими худыми пальмами по приятно шуршащему асфальту на свои рабочие места, включат компы, протрут глаза и один из них скажет: «Oh my God! Guys, you gotta take a look at this».

«Ребят, вы должны это увидеть!» — скажешь ты, доставая телефон из кармана джинсов в дымном шумном баре, с некоторым усилием вытаскивая его из глубокого кармана своих узких джеггинсов, вытягивая длинную радиоантенну, разворачивая радиотелескоп и нетвердым тонким пальцем целясь в большие квадратные кнопки на приборной доске.

«Смотрите, парни! — скажешь ты, сияя. — Это она!»

«Here it is. That’s it», — скажет инженер в наступившей тишине, показывая замершим с открытыми ртами коллегами контрастную и четкую поверхность Плутона на фоне черного космоса, впервые в истории человечества в full HD.

«Офигенно», — напишешь ты, забыв о нетривиальных решениях, условиях и циклах.

«Просмотрено», — ответит она.

«Шикарно выглядишь», — напишешь ты, садясь в такси, и твое сообщение отправится в пустоту, где тихо и прозрачно, где на пустой неубранной постели брошено домашнее платье и стоит открытый лаптоп, где спит сытая кошка, где висит Плутон, где плывет New Horizons, неумолимо превращаясь в пылинку на рукаве Млечного пути и продолжая делать фотки, пока остается заряд и работает связь.