Как полюбить свою работу

Мужик с сумкой для ноутбука и в забрызганных весенней грязью черных брюках, торчащих из-под пуховика, злобно сшибает ногой стенд с красочными брошюрами “Как полюбить свою работу?”, который поставила у дороги свидетельница Иеговы со смиренным лицом. Она вздрагивает и отступает в мокрый снег, потом наклоняется и начинает собирать разлетевшиеся книги. Мужик грузно удаляется по дороге, ускоряя шаг, насколько позволяет одышка — электричка 8:14 уже подходит к платформе, а еще нужно купить билет.

“Как полюбить свою работу?” — спрашивает восстановленный стенд с книжками и отряхнувшаяся от снега милая женщина в пальто с начесом.

“НИКАААААК!!!” — отвечает 120-килограммовый офис-менеджер, врывающийся в душный зарешеченный тамбур с красными от бега щеками и расширенными от ненависти к успевшим сесть студентам зрачками.

ГЭС №1

Если ты чувствуешь себя одиноким, покинутым чмом, подумай о лунном затмении. Эта тень на Луне — ее отбрасываешь ты и еще 7 миллиардов человек с их новейшей, новой и древней историей, их традициями, кладбищами и дымящими котельными. Китай с зелеными горами и прозрачными водопадами, КНДР с бритыми затылками и заснеженными блокпостами у оборонных НИИ, Россия с ее покинутыми стройками и темными дырами размером с Европу, замки Европы и небоскребы Лос-Анджелеса, скайлайн которых на этой тени неразличим, но он есть там — как есть и ты, и твоя съемная сталинка в центре, и твой тонкий сутулый силуэт, вышедший покурить меланхоличной московской весной над оттаявшей рекой.

Когда ты вернешься в свою комнату и ляжешь обратно в мятую постель со скомканным одеялом, Луна будет висеть в углу высокого пыльного окна — деревянного старого окна, за которым Якиманка и Большой Каменный мост, и, — если высунуться по пояс, — то краешек Кремля. Она будет светить так ярко, что ты сможешь разглядеть тумбочку у кровати, початую бутылку воды, телефон и два сообщения на экране. Congratulations! You have a new match! Кто-то написал тебе, какому-то другому живому существу ты интересен. Кто-то такой же прямоходящий, разумный и сделанный из той же органики, что и ты, хочет познакомиться с тобой, хочет поговорить с тобой, хочет приехать к тебе, сесть рядом с тобой, обнять тебя за плечи и спросить: “О чем ты думаешь?”

Ты сядешь на краешке постели, напялив майку на одно плечо, и будешь смотреть на Луну. Ты подумаешь о том, что вся эта фантастика с перелетом на другие планеты на самом деле вполне реальна и существует не только в кино. Этот шар — большое небесное тело, на котором можно высадиться, поставить ногу в герметичном ботинке на серый песок и передать по радиосвязи на Землю что-нибудь эпичное. И, пока идет секунда, за которую сигнал преодолеет 380000 километров, расправить плечи, глубоко вдохнуть и поднести руку к шлему, как бы поправляя недоступные за его стеклом хипстерские усы, которые как бы немного спутались как бы от ветра, гуляющего по как бы безлюдной как бы весенней как бы Болотной площади, куда ты как бы вышел погулять, пока Москва еще спит, и единственная живая душа, кроме тебя — это дежурный техник с перетянутым аптечной резинкой хвостиком, читающий “Старик и море” в оригинале, сидя в просторном машинном зале ГЭС №1.

Голливуд

Двери первого в моей жизни кинозала. За ними — совковый амфитеатр с красными сиденьями и дурацкой сценой, большой актовый зал Гарнизонного Дома Офицеров, когда-то главного культурного объекта подмосковного военного городка. Двери, за которыми мне в начале 90-х открылся Голливуд, тачки, телки, пушки, Фредди, Арни, Рокки, Детройт, Вегас и Лос-Анджелес. Это была дверь, за которой был горячий асфальт, прозрачный воздух и морская пена. Дверь, зацепившись за которую, как за открытый шлюз корабля, болтающегося в разреженном воздухе постсоветской неопределенности, я был спасен, и в мои легкие начал поступать кислород, которого так не хватало. Я пролетел на борту этого корабля двадцать световых лет, я вырос в условиях искусственной гравитации, и теперь, когда я делаю осторожный шаг по месиву из грязного снега и песка, напоминающему лунный грунт, реальность бьет меня в рожу своим суровым русским православным ускорением свободного падения. Это не Голливуд, мальчик, это жизнь. Кинотеатр закрылся.

Маринка

Выпившая парочка средних лет возвращается на поздней электричке домой. Они безобидны, почти наверняка бездетны и даже не безобразно одеты. Они единственные нетрезвые люди в вагоне, и на них концентрируется презрение всех остальных немногочисленных пассажиров, едущих со своих поздних дежурств, смен, тренировок, суток через двое и офисов с плавающим графиком.

Юркий боксер в серых трениках и с большой сумкой смотрит со спортивным осуждением, засидевшийся с документами снабженец смотрит с укором — что ж, мол, не дотерпеть было до пятницы, эх вы… Рослый продакт-менеджер с ухоженным лицом и аккуратной прической бросает короткие взгляды превосходства с высоты прокачанного корпоративным фитнесом торса и время от времени бегло осматривает свои руки и ботинки, как бы проверяя принадлежность к среднему классу — не улетучилась ли она ненароком от соседства с бичами.

Парочка догоняется пивом и озорно поглядывает в тамбур, откуда может прийти милиция.

— И, короче, мне снится, что Серега меня кинул, — отрываясь от горлышка, говорит мужик. Его глаза светятся детсадовским восторгом от того, что он запомнил свой сон.

Почти наверняка с точно таким же восторженным лицом лет сорок назад он прибегал утром на кухню и кричал: “Мам, я летал во сне!” С тех пор ничего не изменилось, кроме контекста сна и адресата его реплики — теперь это не мама, а отдаленно напоминающая ее женщина с небольшими мешками под глазами, которая весело кивает и похохатывает, открывая пакет чипсов.

— Так, так, и че, и че? — спрашивает она.

— И, короче, — продолжает он, — мы с ним че-то оказались в лесу, Не помню, как мы туда попали. Я был на него очень обижен. — Он отпивает из бутылки. — Он, короче, че-то мне пытается сказать, а я беру и — РРРАЗ! — вот так топором его!

— Хосссспади, Коль, — вскидывает брови женщина.

— И, короче, машину его инкассаторскую поджег! — входит в раж мужик. — И тут я понимаю, что в ней же все эти мешки с деньгами!

— Ну да! — подхватывает женщина. Ей становится интересно.

— И я давай все эти мешки вытаскивать из огня, бля!

— Вытащил? — нетерпеливо спрашивает женщина. В ее голосе проскальзывает абсурдная интонация нетерпения и надежды, с которой обычно спрашивают мужа, уезжавшего в ночь бомбить: “Ну?”

— Да! — гордо отвечает мужик. — Там, короче, много миллионов рублей… И все мои. Я, значит, звоню тебе и говорю: “Маринка, бери только паспорт, мы через час улетаем”.

Маринка, уже забывшая про пиво в руке, мечтательно устремляет взор в окно и спрашивает, подставив лицо воображаемому жаркому солнцу:

— И куда?

— В Бельгию! — уверенно говорит мужик.

За окном электрички начинает светать, окна и вывески спальных районов отступают на задний план и медленно растворяются в приятном белом тумане, окутавшем зеленые европейские холмы. То тут, то там мелькают миниатюрные фермерские дома и коровы с упаковки сыра “Валио”. Внезапно на одном из холмов появляется статный светловолосый мужчина на коне. Его впалые щеки покрывает рыжая ковбойская щетина, на голове надета потрепанная шляпа, из-под полей которой не видно его глаз, но видно тонкие губы, сложенные в улыбку опытного хищника. Он поднимает голову и бросает взгляд точно в глаза Маринке, от чего у нее перехватывает дыхание.

— Хххоспадиииии… — вздрагивает она, затем украдкой быстро сморит на мужа — не заметил ли чего. Но тот продолжает увлеченно вещать, прерываясь, чтобы кинуть в рот чипсину и запить пивом.

— И, короче, нам с тобой чувак делает визы, и мы уезжаем в Бельгию с тобой, — торжественно сообщает он.

Маринка вновь поворачивается к окну и видит, что ковбой достал лассо и начал двигаться к поезду.

— Да! Марин! — громко всплескивает руками муж, так, что в его сторону раздраженно косятся несколько пассажиров. — Я забыл! Короче, перед тем как уехать в Бельгию, мы с тобой заехали в Европейский и накупили там тебе шмоток! Украшений там разных, цацок, шубу купили, прикинь?!

— Да лааааадно… — почти безучастно, больше для поддержания беседы отвечает Маринка. Она трогает свои большие золотые серьги, касается прически, поправляет пышное кружево вокруг декольте и усиленно обмахивается веером, следя за ковбоем. Ее окружает интерьер царского вагона с деревянными стенами и мягкими сиденьями, обитыми дорогим сукном. Боковое зрение выхватывает верткого лысоватого мужичонку напротив, который что-то ей втолковывает, активно жестикулируя и периодически промокая лоб платком. Вечно попадаются всякие навязчивые bavards в попутчики.

— И, короче, Марин! — говорит он, смешно размахивая руками. — Живем мы с тобой в Бельгии, значит…

Ковбой уже вплотную приблизился к поезду и скачет рядом с окном. Марина видит его брутальное красивое лицо, раскрасневшееся от быстрой езды, его лоб, изборожденный мудрыми морщинами, отечески-добрые морщинки вокруг глаз, она смотрит на него уже не скрываясь, ей все равно, пусть все летит к чертям…

— И, короче, мы че-то идем с тобой на танцы, вроде, что ли, или че-то такое, и тут… — лопочет жалкий статский советник напротив.

— Марина! Марин! Марина! — кричит ковбой.

Она не слышит его, но читает по губам. Почему-то ее не удивляет то, что он знает ее имя.

— Маааарииииин! — кричит он, показывая на что-то за ее спиной и округляя глаза.

— Что, что, любимый?! — надрывно спрашивает она, припадая к стеклу.

— МАРИНА, ЕПТУБЛЯТЬ, МЕНТЫ ИДУТ, УБИРАЙ ПИВО! — орет ковбой на пределе своих возможностей — так громко, что его становится слышно даже через стекло.

Потный статский советник, сверкнув лысиной, ловко прячет банку “Охоты крепкой” под сиденье и воровато подмигивает Марине. В купе входят, скрипя кожаными макинтошами и стуча сапогами, два красных комиссара в высоких фуражках с кокардами.

Марина забивается в угол и вцепляется в подушку.

— Вы не смеете! — истерично кричит она. — Вы не имеете права, слышите?! Мой муж — государственный чиновник! Уберите прочь свои руки! Что вы делаете? ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ?!!

— Билет можно ваш? — говорит один из чекистов. — Билет предъявите, женщина.

— Что? — ошарашенно спрашивает Марина, отпуская подушку. — Что?..

На нее смотрит усталым взглядом контролер в бесформенной служебной куртке, за ним стоит, облокотившись на спинку кресла, седой скучающий дедок в закатанной шапочке и с шевроном “ОХРАНА”. Окно наполняется темнотой, идиллический пейзаж затягивает ночь, в которую уносятся голубоглазый ковбой и его конь. Галактики жилых кварталов и транспортных развязок, медленно вращающиеся вокруг черных дыр промзон и лесопарков, окружают электричку и пропускают ее через свое чрево под шестиполосным мостом МКАДа. За пыльным двойным окном в железной раме из 80-х снова трясется подмосковная пустота, а внутри вагона, в концентрированном желтом свете дребезжат спинки дерматиновых сидений, из-за которых торчат редкие затылки поздних пассажиров.

— Женщина, я долго ждать буду? — нехотя повышает голос контролер, и вздыхает, пытаясь показать, каких это ему стоило усилий, — быть плохим полицейским.

— Зай, билет покажи им… Ты че, ау? — трогает Марину за коленку муж.

Она лезет рукой в карман пуховика и протягивает контролеру мятую белую бумажку. Тот вяло чиркает по ней ручкой, буркает “Спасибо” и бредет дальше, качаясь, по вагону.

Марина ощупывает бутылку пива, которую она все это время держала в руке. Она несет ее к губам, ее голова запрокидывается, губы касаются горлышка, она делает глоток и проливает пиво на себя.

— Марииин, ну е-мое… — осуждающе произносит муж.

— И чем… И чем в итоге закончилось все? — спрашивает Марина. Ее голос немного дрожит, она нарочито небрежным движением вытирает губы, смахивает капли пива с куртки и шмыгает носом. — В твоем сне, что дальше-то было, Коль?

— А, ну я и говорю — мы шли с тобой на танцы какие-то, и тут нас менты тормознули. Я им показываю паспорт, а они говорят: “Вы в розыске!” И я такой: че делать? Бежать? Сдаваться? Че делать? И тут я просыпаюсь…

— М-м, понятно…

Марина опять неуклюже отпивает из бутылки, словно потеряв сноровку, и опять проливает на себя пиво. В этот раз она начинает сильно тереть рукавом пуховик, потом с грохотом ставит бутылку под сиденье, поднимается и со словами “Я курить” идет в тамбур, чтобы муж не успел увидеть, как по ее щекам катятся слезы.