HDMI Error

По ночному подземному переходу под железнодорожными путями в наукограде Королеве неуверенно движется Счастливая Молодая Пара и их Понурый Одинокий Друг. Муж решает похвастаться перед непутевым приятелем маленькими радостями семейного быта.

— А у нас, короче, телек через эйч ди мэ ай подключается к… — начинает он.

— ЧТО?! — вдруг взвизгивает жена, заставляя Одинокого рефлекторно втянуть в плечи и без того по-зимнему втянутую маленькую голову.

— Я говорю, у нас телек по эйч ди мэ ай…

— ЧТО, БЛЯТЬ?!! — почти истошно вопит жена, вероятно, окончательно убеждая Одинокого в том, что семейная жизнь — это плохая идея. Несколько идущих рядом поздних задротов синхронно ускоряют шаг.

— Эйч ди мэ ай, — добродушно берется объяснять муж недавно усвоенное слово, как бы исходя из принципов толерантности и равных возможностей.

— Да какой, ептублять, эйч ди МЭ ай, блять?! — прерывает его жена. И неожиданно для всех, кто в этот момент еще находится в переходе, продолжает:

— Эйч ди ЭМ ай, дебил ты!

И, уже сама принимая образ всепрощающего мудреца, заканчивает:

— Как ЭМ-ДЭ-ЭМ-А, епта!

Все трое громко хохочут. Они быстро взбегают по облипшей коричневым снегом лестнице, оставляют банки из-под ягуара возле закрытого и расписанного граффити домика с вывеской “Центр духовной помощи — лечение наркомании и алкоголизма”, еще несколько раз издают дружный гогот, и удаляются по спящему проспекту Космонавтов, постепенно исчезая из вида. Молодые, красивые и счастливые.

После их ухода сам собой включается рекламный экран на высоком столбе, и на нем возникает странно улыбающийся парень с запавшими глазами на фоне безоблачного неба и радуги. “Город без наркотиков!” — гласит слоган на экране. Свет от рекламы падает на банки из-под яги, глубокий снег, спящие палатки и спящих в них гастарбайтеров. Улицу быстро перебегает ободранная кошка, на проспекте Космонавтов гаснут последние окна.

На экране появляются помехи, парень искривляется и исчезает, на его месте загорается маленькая надпись “HDMI Error”. Город спит.

Хрущевки

Рядом с железнодорожной станцией Болшево Ярославского направления стоят пятиэтажные хрущевки — разноцветные, как поролоновые кухонные губки: розовые, желтые, кислотно-зеленые, безоблачно-счастливо-голубые. Их построили почти полвека назад, чтобы временно расселить семьи военных-ракетчиков, которые днем были заняты наведением ядерных боеголовок на виллы Лос-Анджелеса, банды Нью-Йорка и улицы Детройта, и поэтому должны были иметь возможность хорошо спать по ночам, не страдая от возни соседей по коммуналке — чтобы от недосыпа на нервяке во время дежурства случайно не нажать на красную кнопку и не превратить зарождающуюся голливудскую классику и рок-н-ролл в пепел постапокалипсиса.

Военные с радостью въехали в эти дома, обклеили их обоями с цветами, пленками для ванной с горными пейзажами, исчиркали дверные косяки отметками роста своих детишек, обставили мебельным гарнитуром производства ГДР и оборудовали телевизионными антеннами, на которых расселись сытые и безразличные ко всему советские голуби. Время шло, мир не сгорел в третьей мировой, Жаклин Кеннеди не превратилась в пепел, о чем, возможно, жалела, политические карты мира на стенах детских комнат подклеивались скотчем, дослужившиеся до полковников офицеры-ракетчики с унынием смотрели на потрескавшиеся потолки своих квартир.

Ракеты заржавели, шахты заросли полевыми цветами, громкоговорители на столбах покрылись густой паутиной, в бункерах для первых лиц воцарилась тишина, изредка нарушаемая шорохом мятых вкладышей от Love is и Turbo и журчанием подземных вод. Неуклюжий, слепленный из стекла и бетона засекреченный НИИ, в котором рассчитывали траектории межконтинентальных ракет, тяжело вздохнул всеми своими коридорами, лабораториями и переходами между зданиями, и прекратил существование. Военные собрали вещи, военные вернулись домой, к своим семьям, в разноцветные потрепанные временем пятиэтажки.

Они нашли новую работу, они научились петь, рисовать, писать, программировать и продавать недвижимость, они сделали ремонт, содрали обои и побелили стены. Дома-губки налились цветом, они впитали в себя кровь, слякоть и тревогу совка, и из них снова вышли красивые и умные молодые люди — выросшие дети военных-ракетчиков, которые влезли в узкие джинсы, набили татухи и, как их родители, устремились на электричку к станции Болшево. Они отправились в Москву, чтобы создавать проекты, запускать стартапы и встречаться в “Жан-Жаке”, они перелетели через океан и приземлились в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и Детройте, а дома-губки впитали в себя нефть, кровь и меланхолию постсоветской эпохи, и опять под давлением земной атмосферы выпустили из себя новое поколение физиков и лириков — лучшие умы, светлые головы, девчонок с пышными волосами, худощавых парней в парках, будущих топ-моделей, музыкантов и поэтов, снимающих дешевые квартиры в Подмосковье, чтобы хватало на краски, мастер-классы и инструменты.

Как случайная ошибка природы, генетическая мутация, которая вопреки своей нелепости оказалась настолько успешной, что стала с бешеной скоростью воспроизводиться во всех последующих популяциях, цветные хрущевки продолжали жить, дышать и сокращаться даже после того, как создавший их феномен навсегда исчез с политической карты мира, а человек, давший им имя, стал просто картинкой в поиске гугла, символом холодной войны, проигранной непонятно кем непонятно кому.

Электрички продолжали приходить и уходить от станции Болшево, голуби продолжали безразлично сидеть на антеннах, а седые офицеры-ракетчики в запасе, стоя у окна с телевизионным пультом в руке, смотрели на горизонт, поросший строительными кранами, и механически просчитывали в уме траектории межконтинентальных ракет, чтобы чем-то занять время, пока уедут на работу дети и нужно будет идти гулять с внуком.

Парашют

Раннее утро, полная маршрутка, натянутая тишина, лучи взглядов. Все едут на работу, мама везет дочку в садик. Ребенок что-то очень увлеченно ей рассказывает, мамаша не очень охотно слушает, стреляя глазами по наглым сидящим студентам.

— Мам, а потом этот дядя заплакал! — говорит дочка.

— Зайка, ну это же тебе снилось, — отвечает мать и нелепо изгибается, вцепившись в спинку кресла, чтобы посмотреть в окно и по вывескам универсамов понять, какой именно квартал Южного Бутова маршрутка проезжает, и не пора ли пробиваться к выходу.

— Просто… — начинает девочка и обрывает фразу на этом слове, совершенно не по-детски оставляя в воздухе драматическое многоточие.

И в этот момент я, один из смотрящих в пол молодых людей, явственно ощущаю ту стену непонимания, которой окружен этот ребенок. Ее миру всего несколько лет, и она, как советский космонавт, падающий в атмосферу внутри тесной посадочной капсулы, отчаянно пытается разобраться в своих ощущениях, прислушиваясь к нарастающему гулу пламени за обшивкой и глядя на неотвратимо приближающуюся Землю со смесью ужаса и восторга.

Она вдыхает кислород, она видит сны, она открывает для себя вещи, у которых еще нет названий, называет плачущего мужчину “дядей”, потому что ей не известно, что такое “плачущий мужчина”, “разбитое сердце” и “сильная женщина”. С ней разговаривают камни, ее посещают инопланетяне, ее имя шепчет висящее за окном невидимое существо, которое нельзя разглядеть сквозь изморозь, но можно почувствовать всей кожей, можно изобразить его на листке бумаги и принести воспитательнице в садике, и она улыбнется, и спросит: “Кто же это, зайка?” И эти слова опять ударятся о стену непонимания и превратятся в пепел, как глупые птицы, угодившие под несущийся в огне космический аппарат.

Однажды ночью она проснется в полной тишине — в такой глубокой, что будет слышно, как на улице Якиманке крутится турбина в машинном зале ГЭС №1, и как трещит табак в сигарете дяди, вышедшего покурить на балкон серого дома на набережной, где жили близкие к Сталину люди. “Парашют! Парашют!” — “Расчетный район приземления — квадрат четыре” — “Вас понял” — “Внимание всем, отправляем спасательную команду в район приземления” — будут переговариваться голоса где-то на границе слышимости. “Приземление прошло успешно, повторяю, она приземлилась” — далекий исчезающий шум аплодисментов. Она спустит ноги с кровати, подойдет к окну — растрепанная семилетняя девочка — встанет у стекла и расплющит об него нос, глядя вслед невидимому прозрачному существу, медленно уплывающему от нее за горизонт.

— Пока, — передаст она ему по одной ей известному каналу, одной ей известным языком.

— Прощай, — ответит существо.

— Зайка, ты чего? — заглянет в комнату мама. — Ты с кем разговариваешь?

— Ни с кем, — ответит она.

— Еще ночь, ложись обратно, — сонным голосом скажет мама и закроет дверь.

Девочка дождется, пока проскрипят половицы в коридоре, громыхнет дверца шкафа на кухне, булькнет вода в фильтре и щелкнет дверь маминой спальни, бросит еще один взгляд на светлеющий горизонт, развернется и поплетется к кровати, на ходу отцепляя от майки стропы парашюта.

Здесь начинается дорога в космос

На въезде в подмосковный город Королев стоит дом, девятиэтажный панельный дом, первый в цепочке таких же панельных домов, всю стену которого занимает огромная вывеска со словами: «Здесь начинается дорога в космос». Ниже располагается фотоколлаж работы невзыскательного муниципального дизайнера, раскрывающий значение этих слов: вот первый спутник Земли, вот корабль «Восток-1» на старте, вот Юра Гагарин в шлеме, вот сам Сергей Палыч жмет Юре руку, а вот уже современные дети на городском субботнике убирают мусор вокруг гранитного Сергей Палыча, чтобы тот видел, что жизнь прожита не зря, и потомки продолжают его дело. Вывеска сильно потрепана ветром, забрызгана машинами и выжжена солнцем. Ее повесили когда-то давным-давно, в какую-то годовщину, и навсегда забыли о ней, оставив умирать, как новогодний билборд в закоулках июньского гетто. Но время идет, и никто не спохватывается, не вспоминает о ней, потому что ее месседж день ото дня не теряет своей актуальности: «Здесь начинается дорога в космос».

Да, прямо здесь, за этой обшарпанной стеной, в квартире с коврами и наборной мебелью 90-х, с выкашливающим легкие, но курящим ветераном и хищно смотрящими на него внуками, которые в мыслях пишут фразу «Квартира сдается впервые», — именно здесь начинается дорога в бескрайний глубокий космос. Здесь, где лишаются девственности на нелепом диване, где качают бицепс в домашних условиях, чтобы убивать хачей, где раз в год, когда Земля проносится в 147 миллионах километров от Солнца, люди жрут водку и желают друг другу, чтобы все мечты сбылись, в этом самом месте находится отправная точка долгого пути к Урану, Нептуну, Плутону, облакам межзвездного газа и чужим галактикам, в экзистенциальном беззвучии вращающимся вокруг своих черных дыр.

Именно отсюда светлоглазые юноши и девушки, сошедшие с советских барельефов, в погоне за светом и пространством сначала робко проникли за пределы атмосферы, как предсказывал Циолковский, а потом взяли и сделали круче, чем он предсказал — перемигнулись, включили Битлов, погрузились в гиперсон и рванули прочь из Солнечной системы, прочь из Млечного пути, нашли новые планеты и десантировались там, взяв с собой скатанные красные знамена и комсомольские значки. Они создали генетическое разнообразие, построили коммунизм и научились жить в мире и согласии друг с другом. Они столкнулись с непредвиденными трудностями, о которых не могли предупредить ни Циолковский, ни Королев — потому что даже их пророческий дар не позволял заглянуть так далеко в будущее, — но они справились. Они пробурили лед, обуздали плазму, заарканили темную материю, познали сингулярность, перешагнули границы трех, четырех и пяти измерений, и вместе со всем этим багажом решили вернуться домой, чтобы сделать свою родную планету лучше, чище и духовнее.

И они вернулись! Взявшись за руки, снова погрузились в гиперсон, снова преодолели тысячи миллионов километров звездной пыли и пустоты, и опять оказались на орбите Земли, вокруг которой когда-то робко гнул свой единственный виток Юрка, стиснув зубы от перегрузок и передавая вниз: «Вижу облака. Красиво. Красота! Как слышите?..» Они проверили все приборы, они вошли в атмосферу, мягко посадили свои аккуратные посадочные модули на ночном заснеженном шоссе возле автомобильной развязки, молча подошли к памятнику Сергею Королеву, склонили свои продолговатые головы, опустили большие веки и на искаженном сотнями поколений ритуальном жреческом советском русском языке тихо произнесли: «Сергей Павлович, разрешите доложить: ваше задание выполнено». И так же молча, бесшумно и плавно двигаясь на тонких полупрозрачных конечностях, рассредоточились по парку вокруг памятника, чтобы успеть собрать бутылки, пачки из-под сигарет и обертки от семечек до наступления тусклого январского рассвета.