К урологу

Решил сходить к урологу. Не потому что что-то подцепил, нет — просто, как нормальный европеец, на плановое обследование, убедиться, что всё так же прекрасно, как было полгода назад.

— Здравствуйте, — говорю я девушке на ресепшене в элитной клинике, где я лечусь. — Я записан на сегодня к урологу.

На последнем слове я чуть понижаю голос, хотя у меня совершенно нет проблем типа внезапной скованности при покупке презервативов или других подобных заморочек.

— К УРОЛОГУ? — громко переспрашивает девушка.

В нашу сторону поворачивается несколько голов, уборщица на секунду перестает тереть пол и цокает языком, одновременно покачивая головой, — жест, который в низкоинтеллектуальной среде обозначает сочувствие, смешанное с осуждением.

— Да, — спокойно отвечаю я.

— Простите, а как ваша фамилия? — уточняет девушка.

— Ващук, — отвечаю.

— А зовут?

— Ян.

— Ян Ващук? — переспрашивает она, как школьница, которая вроде бы помнит, что шестью девять — 54, но всё равно до конца не будет уверена, пока учительница не скажет дебильно-веселым голосом: “Праааааааавильно!”

— Ян Ващук, — одними губами повторяет уборщица, уже переставшая мыть пол и внимательно слушающая наш диалог.

— Да, верно, — говорю я, одаривая девушку ослепительной европейской улыбкой, в которой, как пушка в букете роз, скрыт холодный вопрос: “Я надеюсь, теперь мы закончили?”

Девушка откашливается, нажимает кнопку на столе и объявляет по громкой связи:

— ЯН ВАЩУК К УРОЛОГУ!

Включаются динамики в коридорах, начинает звучать танцевальный кавер на MC Hammer — U Can’t Touch This с припевом, в котором сексуальный баритон повторяет: “ПРОСТАТА! Туммм-да-да-да…” Посетители клиники, в основном женщины, пританцовывают возле стойки ресепшена. Туммм-да-да-да… Ммм-ммм…

— Ян Ващук! — выкрикивает в микрофон секретарша, делая ударение в моей фамилии на первый слог.

Туммм-да-да-да… Под общие ритмичные хлопки по лестнице манерно спускается актер в костюме гигантской простаты, который корчит рожи и читает рэпак:

— Если твоя простата увеличена, / Это дело глубоко личное, / Ты этого, бро, не должен стыдиться, / Особенно если тебе за тридцать — ХОП! ХОП!

Состроив псевдо-серьезное лицо и подбоченясь, он выставляет одну ногу вперед и отстукивает ей ритм, одновременно обводя вытянутой рукой массовку из посетителей и персонала клиники, собравшуюся под лестницей. Девушки танцуют гоу-гоу на стойке ресепшена, несколько парней крутят брейк, вокруг них собираются группы татуированных чуваков в трубах, свободных майках и цепях, которые делают “Йо” и выбрасывают пальцы в центр круга.

Рэппер в костюме простаты делает несколько шагов вниз по лестнице, затем скидывает с себя костюм и оказывается доктором-урологом в хрустящем накрахмаленном халате и с новеньким стетоскопом на шее.

Туммм-да-да-да… Ммм-ммм… Доктор натягивает резиновую перчатку на одну руку и наигранно грозит пальцем: “Can’t touch this!” Сзади появляется группа подтанцовки из медсестер в коротеньких халатах с супер-глубоким декольте и в белых чулках с бантиками. Они синхронно надевают перчатки и вместе с доктором начинают двигаться ко мне в манере, напоминающей хореографию Леди Гаги из клипа на ее песню “G. U. Y.”

— Ян Ващук к урологу на массаж простаты! Пожалуйста, поднимайтесь! — перекрикивая бит, объявляет секретарша.

— УООООООУ! — вскидывает руки массовка.

Уролог стоит, сложив руки на груди и блестит золотым зубом, легко пожимая плечами в такт музыке, его медсестры выходят на передний план и манят меня к себе пальчиками в перчатках.

Бит обрывается, толпа радостно визжит, свистит и улюлюкает, на лестницу прилетает несколько лифчиков. Секретарша разворачивается ко мне в крутящемся кресле с красной трубкой телефона в руках, у нее на коленях сидит ее подруга. Они вместе поднимают табличку: “UR PRETTY”.

— Позвони, как закончишь, — низким порно-голосом говорит секретарша.

Трек заканчивается, все расходятся по своим делам.

ДМБ

Лето 1995 года. Две старшеклассницы во дворе пьют пиво и слушают на магнитофоне “One of Us” Джоан Осборн. Батарейки садятся, магнитофон жует, но тянет. Старшеклассницы расположились на одном из столов для маленького тенниса, намертво вкопанных в асфальт вокруг баскетбольной площадки солдатами-стройбатовцами из разных городов. Многие из этих солдат сочли нужным оставить память о себе на том, что они построили: их имена с указанием города и загадочной припиской «ДМБ» мы находили на заборах, столбах и даже стенах нашей собственной квартиры, когда с них содрали кое-как наклеенные обои «от застройщика». Мне тогда только исполнилось три, и загадкой для меня была не только аббревиатура «ДМБ», но и второй, значительно чаще встречавшийся трехбуквенник с незатейливым рисунком, который в разных формах и размерах многократно повторялся на всем пространстве от пола до потолка.

Я не понимал смысла этих надписей и изображений, но частота, с которой они попадались на лестнице, в подъезде и во дворе нашего дома, вынуждала меня брать мел и повторять их сначала на асфальте детской площадки, а потом и акварелью на уроках рисования в детском саду, дополняя таким образом скучные задания «Осеннее небо» и «Зимний лес».

Очень скоро я стал настоящим виртуозом в рисовании, вырезании из картона, наклеивании на ватман и лепке из пластилина развеселых красочных херов, и уже почти не сомневался в своей будущей профессии, в то время как мои сверстники метались между милиционером и космонавтом, но однажды наступил момент истины: мальчик по имени Кирюша, про которого говорили, что он из так называемой «трудной семьи», и которого родители всегда оставляли на продлёнку, случайно увидел мои творения и начал биться на полу в истерике, собрав вокруг нас воспитательниц, повара, кухарку, охранника и вообще всех, кто находился в тот момент в садике, включая мою маму, пришедшую меня забирать.

С тех пор прошло почти 10 лет, мне 13, я учусь в 8 «А», у меня есть возлюбленная, но у нее есть влиятельный кавалер, представитель темной силы, который пока значительно сильнее меня. Он подходит к ней после уроков, когда она стоит одна у подоконника со своим рюкзачком, и говорит басом, раскрывая кривые демонические губы: «Галь, тебя можно проводить?» И она весело отвечает ему, откидывая рукой волосы: «Ну давай!» И они идут вместе по дорожке из школы, через дырку в заборе, по тропинке вдоль замерзшего пруда, он несет ее рюкзак, а она о чем-то говорит, говорит, говорит, и вдруг спотыкается, и он подхватывает ее, и они вместе скользят по обледенелой дорожке, хохоча злым сатанинским смехом, он — потому что Сатана, а она — потому он уже завладел ее душой, и даже, наверно, вызывает ее у себя дома по ночам, как колдун у Гоголя в «Страшной мести».

Я напишу об этом стих на уроке литературы, его увидит моя жирная соседка по парте, выхватит у меня листочек, я сцеплюсь с ней, потому что это глубоко личное, и потом, стих не закончен, она начнет визжать, к нам подойдет училка, и в итоге мятый листик окажется у нее. Она вернет мне его в конце урока, и там будут пометки красной ручкой: «Кто?», «Размер», «Лишняя строка», «Размер», и в самом низу отметка: «5-», и комментарий: «Неплохо».

Я смотрю во двор, где старшеклассницы болтают с каким-то типом, усевшись на стол и развязно закинув ногу на ногу. На типе спортивные штаны и домашние тапочки — он вышел в ларек рядом с домом и увидел телок на площадке. Я не слышу, о чем они говорят, но вижу, что телки хохочут и откидывают волосы, как Галя, только не так красиво.

У меня за спиной в комнате шумит компьютер, 386-й, с монитором EGA, который папа принес с работы. Там есть игра Doom 2, в которой я убиваю прислужников Сатаны, и есть синий текстовый редактор Lexicon, в котором папа пишет диссертацию, а я — в тайне от папы — историю о том, как я и мой приятель нашли тайник с оружием из будущего и расхреначили всю армию тьмы на маленькие кусочки, а потом я остался один на один с Галиным кавалером и прикончил его выстрелом из бластера, перед этим сказав: «Отправляйся туда, откуда пришел!» Кавалер с воплем распался на миллион частиц, как тот чувак в фильме «Газонокосильщик» по Стивену Кингу.

К типу и телкам во дворе присоединились еще двое – один на мотоцикле, периодически издающем хриплый жалобный вой, который должен восприниматься как мощный рев, и второй с теннисной ракеткой и мячиком, то и дело принимающийся чеканить, роняющий мячик и убегающий за ним через улицу с лицом «щас, щас получится нормально».

Начинается летний вечер. Небо постепенно превращается из голубого в темно-синее, на горизонте за полоской леса начинают мигать другие маленькие подмосковные города, сквозь деревья и башни строительных кранов проступают огни спален и кухонь в соседних кварталах нашего города-новостройки, включается свет в квадратных окнах дома напротив, пронизывая двор невидимыми струнами — я прочитал о них в папиной диссертации и теперь знаю, что все вокруг состоит из струн. Воздух, кирпичи, трава, телки, парень в шлепанцах и парень на мотоцикле, все планеты, Солнце, Галя, которую я любил, Даша и Таня, которых еще не встретил, интернет, которого у нас еще нет, порнуха, которую я еще не скачал — все это состоит из струн, разноцветных, скрученных и растянутых, завязанных в узлы и надорванных, сложенных в слова «ДМБ» и «ХУЙ», оставленные на память кем-то, кто все это спроектировал и построил.

Солнце почти село, и на балконе становится прохладно. Старшеклассницы с заглохшим магнитофоном идут через двор домой, бросив пивные бутылки возле баскетбольной площадки. Тип в шлепанцах давно ушел в свой подъезд, видимо, поняв, что ему нечего предъявить против мотоцикла и теннисной ракетки. Мотоциклист, потерянно озираясь, стоит без мотоцикла, который какой-то парень на две головы выше и вдвое шире его попросил погонять на пару минут и был таков. Теннисист перестал чеканить и просто бьет ракеткой по асфальту, изображая отчаяние Кафельникова.

Где-то на другой стороне Земли, в стране «Друзей», «Вавилона 5» и «Грома в раю», просыпается Марк Цукерберг и зарождается фейсбук, в зыбком и нечетком близком будущем шипит модем, белый ник заходит в черный чат и говорит: «Привет, поболтаем?», и зеленый ник отвечает ему: «Ну давай!» И по каким-то пока не изученным каналам, по тонким длинным струнам, протянутым от чьих-то карих глаз до того места в моей груди, где екает, по мистической беспроводной связи приходит простой двоичный сигнал, который заставляет меня вздрогнуть и рефлекторно засунуть руку в карман, где спустя десять лет будет лежать смартфон с одним непрочитанным сообщением.

Эксперимент

Мне кажется, если человеческая раса является объектом эксперимента другой, более развитой расы, как, например, колонии муравьев или одноклеточных являются объектом эксперимента людей, то это очень грустно.

Догадывается ли муравей о том, что над ним экспериментируют? Поднимает ли глаза к небу, замирает ли иногда на месте, пытаясь сконцентрироваться на мысли о том, почему, для чего живет, что было с его предками и что будет с потомками? Приходит ли в свой маленький муравьиный дом, на маленькую муравьиную кухню, открывает ли свой маленький муравьиный макбук и пишет ли в членистоногий фейсбук о своих рефлексиях?

Принято считать, что у животных нет разума, что они действуют исключительно руководствуясь своими инстинктами, и не способны думать, а уж тем более испытывать нравственные переживания. Им недоступны грусть по Шопенгауэру, меланхолия по Уайлду, летняя печалька по Лане дель Рей. Они просто бегают в банке, строят свои дома, воюют друг с другом, едят представителей других видов поменьше и размножаются, демонстрируя интересное и разнообразное социальное поведение, которое можно спроецировать и на наше общество.

Представьте себе, что это сказано не о муравьях, а о людях. О вас, о тех ребятах в старбаксе, которые смешно кричат каждый раз: “Здравствуйте!”, едва вы заходите в кафе — потому что так принято. Интересное социальное поведение! Это о мужике на Мясницкой, который взял и пошел на красный, и за ним повалила толпа, а трое хипстеров с кофе в стаканчиках остались стоять, потому что они европейцы, типа, переходят только на зеленый, мяса не едят, машине предпочитают велосипед, стоят себе с планшетами, читают ленту Ходорковского. И это не менее интересное поведение, которое в последнее время стало регулярно наблюдаться в разных частях колонии. С чем это может быть связано? Как его воспроизвести? Может быть, уменьшить зимнюю температуру, чтобы имитировать так называемую “европейскую зиму”, и тогда подобные привычки появятся и у остальной части популяции? Или дело в кофе? Что если попробовать обработать часть Южной Америки космическим излучением, которое ускорит рост редких сортов арабики и сделает их доступными даже обрыганам? А что если повторить опыт с неудачным образцом №14, где Гитлер выиграл Вторую мировую, но сократить время центрифугирования вдвое? Может ли это ускорить распад СССР и тем самым позволить достичь более равномерного распределения европейской ментальности? Конечно, немного сумасшедшая идея, но почему не попробовать? Если сработает, то можно будет проверить этот же подход на более крупных образцах.

Представьте себе, что мы все, ровным тонким слоем покрывающие круглую Землю, синтезированную кем-то гигантским в пузыре одной из удачных вселенных, — просто интересный феномен, на изучение которого выделяется не так много денег, как хотелось бы. А ведь это чертовски перспективно, говорит где-то в другой многомерной реальности непостижимый профессор, устроившийся с хабариком на подоконнике государственного НИИ, пока работает центрифуга. Ведь эта мелюзга так похожа на нас в миниатюре. И кто знает, продолжает он, выпуская изо рта Магелланово облако, может быть, мы — точно такие же подопытные букашки, за которыми наблюдает в микроскоп чей-то морщинистый глаз. Кто знает, соглашается его дипломник, задумчиво глядя на чашку Петри с темной материей, где одновременно происходит расцвет династии Цинь, полеты братьев Райт, казнь Марии-Антуанетты и казнь Марии-Антуанетты №2. Если сегодня удастся получить стабильный образец, устойчивый к облучению марксизмом и идеями чучхе, который будет выдерживать хотя бы минимальную дозировку русской идентичности и не будет сразу же самоуничтожаться, то можно будет свалить пораньше и встретиться с парнями в парке. Возможно, там будет она — у нее сегодня тоже свободный вечер. Возможно, я даже смогу проводить ее домой, думает он, слушая хриплый приемник на вытяжном шкафу, из которого раздается многомерный аналог Summertime Sadness.

Что если мы просто муравьи, думает он. Что если нас просто изучают, размышляет он, глядя мимо профессора в пыльное лабораторное окно, за которым валит настоящий рождественский снег. Знают ли они, о чем я думаю? Профессор встает с подоконника и идет к центрифуге. Знают ли они, что такое разбитое сердце? Внутри черной капли под микроскопом в очередной раз разваливается Советский Союз и набухает исламский мир. Знают ли они, каково встречать Новый год в одиночестве? На предметном стеклышке осторожно смешиваются равные количества темной материи и прозрачного раствора национальной идеи в пропорции 1:100. Понимают ли они всю глубину страданий муравья, который осознал себя частью эксперимента, и потерянно смотрит в окно на падающий снег под меланхоличный саундтрек? Внутри капли на стекле происходит бурная реакция, букашки умирают, мечутся, пожирают друг друга, но в какой-то момент бурление прекращается, и под микроскопом отчетливо проступает несколько сфер, покрытых бело-голубой оболочкой. На них сохранилась активность, и они продолжают жить.

— Профессор! — зовет студент. — Я закончил. Получился стабильный образец, посмотрите.

Профессор наклоняется к микроскопу, одобрительно кивает.

— Очень хорошо. Оставим их до завтра, завтра посмотрим.

— Хорошо! Ну тогда до свидания! — снимая халат и напяливая пуховик, говорит студент. — Я пошел!

— До свидания, — кивает профессор.

— Это была Лана дель Рей и Summertime Sadness, — объявляет фальшиво-воодушевленный голос диджея по радио. — Ну, а мы тем временем возвращаемся в нашу заснеженную столицу, где, по данным синоптиков, уже выпала месячная норма осадков…

— Стабильный образец, — говорит профессор, глядя в окно, где ковыляет по сугробам его дипломник в неуклюжем пуховике.

Он наклоняется к микроскопу, чтобы еще раз посмотреть на удачные экземпляры Земли и нескольких других обитаемых планет.

— А прямо сейчас, по просьбе Наташи для ее молодого человека — Hotel California! — объявляет диджей. — Всем хороших выходных!

Мы познакомились на остановке

Мы познакомились на остановке. Был поздний декабрьский вечер, крупными хлопьями валил снег, вокруг нас не было ни души — только я, она, проезжающие мимо пустые трамваи и в отдалении расплывчатые огни квартала, где все уже были дома, рядом с елкой и семьей.

Это был тот самый волшебный вечер, когда в слякотную Москву наконец приходит новогоднее настроение — когда никто уже не ждет его, не рассчитывает на него, не верит во всю эту чепуху из рекламы Coca-Cola, — и тут оно вдруг обрушивается откуда-то из космоса, настигает и захватывает тебя прямо на выходе из метро, материализуется в виде одинокой ослепительно красивой девушки посреди заснеженного пустыря в центре транспортной развязки, берет тебя за рукав и по-свойски спрашивает:

— Простите… А вы мне не поможете добраться до платформы Северянин?

— Да-а-а-а?.. — растерянно ответил я с неопределенной интонацией, что прозвучало скорее как вопрос, не шутит ли она, чем как согласие помочь.

Девушка звонко засмеялась, кивнула вслед уходящему трамваю и невозмутимо продолжила:

— Может, пешком?

Через несколько минут мы шли по девственному снегу между трамвайных рельсов, светлыми фигурками на фоне спящего индустриального пейзажа Ростокино с черными окнами старых заводов и строящихся небоскребов, по берегу широкого и шумного Ярославского шоссе.

Мы весело болтали обо всем на свете, моментально достигнув той легкости общения, когда ты почти не слушаешь собеседника, а просто наслаждаешься звуком его голоса, и с легким нетерпением ждешь, когда он закончит, чтобы ты мог открыть рот и начать говорить сам, доставляя ему точно такое же, почти эротическое удовольствие.

У нас оказалось столько общего, что мы едва ли не с досадой перебивали друг друга, спеша поделиться все новыми и новыми подробностями своей жизни, которые сближали нас с сумасшедшей скоростью. Мы шли очень быстро, почти бегом, и говорили очень громко, почти крича — о кошках, машинах, музыке, учебе, спорте, морозе, фотосессиях, Москве, архитектуре, прогулках, трамваях, и каждая тема порождала дюжину новых. Концентрация близости была так велика, что мне казалось, что мы вот-вот замолчим и начнем целоваться и заниматься сексом прямо тут, на снегу.

Я всматривался в ее лицо, пытаясь понять, чувствует ли она то же самое, как вдруг отчетливо услышал:

— Я просто сразу хочу сказать, что я ЗА Путина!

— Что-что? — осоловело переспросил я, видимо, как Николай II в тот момент, когда красный комиссар сообщил ему, что сейчас он и его семья будут расстреляны.

— Я ЗА Путина, — сказала она, выделив слово “за”, как зазубрину штыка.

— За Путина я, — зачем-то повторила она в обратном порядке, словно вытаскивая штык вместе с моими кишками.

Из глубин моей памяти на помощь взметнулись аргументы: Беслан, Волгодонск, Норд-Ост, Курск, Литвиненко, Алексанян, кооператив “Озеро”, офшорные схемы, разоблачения Навального — как белые кровяные тельца, они устремились к ране.

— Я ЗА, — сказала она, продолжая идти рядом со мной и мило улыбаться, всем своим видом показывая, что дискуссия ей не интересна.

— Что, прости? — на выдохе переспросил я, как смертельно раненый человек, который еще не понимает, что алая дорожка на снегу — это кровотечение из его перерезанной брюшной артерии, остановить которое уже не сможет никакой жгут.

— Ты же нормально к этому относишься? — поинтересовалась она.

— Да, — коротко ответил я, бессильно пытаясь придумать что-то на тему кошек, машин, музыки, учебы, спорта, мороза, фотосессий, Москвы, архитектуры, прогулок, трамваев, но из моего рта вытекали тонкой струйкой бессмысленные дежурные реплики. — Это… нормально…

— Это рабочий момент, — произнес я, опускаясь на колени, как герой Виктора Цоя в конце фильма “Игла”.

Где-то позади очередной трамвай резко остановился, заскрипел, замер, и примерз к рельсам. В его салоне погас свет, а водитель уронил голову на штурвал. Я услышал, как останавливаются одна за другой турбины окрестных заводов, постепенно переходя от равномерного шума к низкому гулу, как ползет изморозь по высоким окнам машинных залов, как холод подбирается ко мне по рельсам.

— Ты не посмотришь, когда ближайшая электричка до Пушкино? — равнодушно спросила она, глядя на меня сверху вниз. 

— Да, конечно, — ответил я, поднимая слабеющую руку со смартфоном.

Резким движением крутанув мою кисть, она какое-то время изучала расписание, потом, очевидно, нашла нужную электричку, развернулась и быстро зашагала к платформе, постепенно превращаясь в точку.

С наступающим

В этом году, когда мне говорят “С наступающим!”, я невольно задумываюсь, а, собственно, с чем наступающим меня поздравляют. Что наступает-то? Понятно только, что это слово мужского или среднего рода, обозначающее нечто сакральное. Какое-то событие или явление, которые могут круто изменить мою жизнь и жизнь того, кто произносит эту фразу.

— С наступающим!

— И вас тоже, — как любят некоторые отвечать.

И нас всех. И твою жену. И твоих детей. И твою квартиру. И твою машину. И ее покрышки. И твою бутылку из-под Джека, московский хипстер. И твой бензин. И твою зажигалку. И твою сломанную ОМОНовцем руку. И твою разбитую голову в сюжете CNN. И твою фотку на заборе у Белого дома. И тебя, Вова, и твою Красную площадь. С наступающим.

75 рублей за евро

75 рублей за евро. Давно не следил за новостями, и тут вдруг услышал эту цифру.

Не, ну если вот так задуматься: 75 гребаных рублей за гребаный евро. И все так же, рассекая полуметровое месиво из грязи и снега, идут на работу красивые русские женщины в перетянутых поясом пуховиках-спальниках и колготках-училках, крепкие русские мужчины в шапках-пидорках и ботинках-говнодавах, неумолимо набиваются в маршрутку, неотвратимо прут на электричку, неминуемо мнут друг друга в легком метро.

Идут в офисы, чтобы сидеть на стуле, поднимать продажи, писать код, ставить новости на сайт, консультировать клиентов, скрипеть креслом, пить чай, есть печенье, общаться с коллегами, ждать пятницы, чтобы пойти в бар, или пойти на концерт, подать пуховик своей даме, опустить глаза, видя, как другие руки подают другой даме шубу, которая издалека почти как пуховик, только меховая, но стоит полтора, а то и два лимона, а то и как квартира, за которую нужно платить, но это пока, а как пройдет 25 лет, так можно будет вздохнуть, ослабить пояс, как говорится, снять шапку-пидорку с облысевшей головы, посадить ребенка на шею, — в буквальном смысле, конечно, не в переносном, — широко улыбнуться отбеленными зубами летнему солнцу, поднять глаза к чистому голубому небу, обнять жену, чуть постаревшую, но все еще привлекательную, все еще способную поднимать продажи, и замереть в такой позе на рекламном плакате Сбербанка “ПОКУПАЙ СЕЙЧАС — ПЛАТИ ПОТОМ!” на грязной обветренной стене панельного дома в микрорайоне Костино подмосковного Королева, пасмурным вечером в понедельник, глубокой зимой, в глубокой луже, в глубоком кризисе, рядом с безразличным к переменам погоды и политических настроений электронным табло с яркими красными цифрами: “74,32”.

Я вас наберу

Сергей Сергеич, значит, по вбросу я вам озвучил цифры, да? Это цифры ровно те же, что нам от Петра Семеновича спускались в прошлом квартале. Значит, смотрите, по деньгам теперь… Что, я извиняюсь? Да, конечно, Сергей Сергеич, это проголосовано уже на совете. Мы их проголосовали большинством акционеров, то есть на освоение у нас уже добро есть, теперь надо визу Анатоль Саныча получить только… Но это можно по факту уже, задним числом, потому что мы с ним голосом общались, и он устно мне просигнализировал, что дает зелёный свет. Вот, так что, в принципе, на высшем уровне у нас есть отмашка, поэтому давайте двигаться по деньгам уже… Я предлагаю решить сейчас вопрос уже непосредственно по срокам и по бюджету, чтобы и вам, и нам, как говорится… Да. Смотрите, я тогда сейчас подъеду уже, по ситуации, как буду на месте, вас наберу, встряхну, уже поскольку согласование есть, немного добавлю лимона, уже по вкусу непосредственно, несколько щепоток буквально корицы, чуть-чуть совсем кардамона, и как раз поднимется тесто, как раз упал сейчас рубль, и в каждый профитроль аккуратно через кондитерский шприц я вас введу в систему, распределю уже по региональным представительствам, чтобы не было такого, что кто-то недополучил, а кто-то наоборот… Потом в духовочку обратно минут на 20, уже для закрепления результата, и потом непосредственно уже будем с вами выходить на рынок.