Дуэт “Романтика”

В вагоне утренней электрички не совсем молодая пара, представившаяся дуэтом «Романтика», исполняет кавер на какую-то старую песню из репертуара радио «Ретро». Она — в нелепом розовом пуховике «спальный мешок», черном шарфе с блестками и на невысоких учительских каблуках, в которых можно почти не устав проходить целый день, при этом вполне отчетливо обозначая свою женственность. Он — в куртке из кожзама и брюках, волосы немного набриолинены — успел утром мазнуть, задержавшись у высокого зеркала в темном коридоре, когда уже торопились на первую электричку.

Они поют под минус, который звучит из маленького задрипанного комбика, для надежности закрепленного синей изолентой на железном каркасе от «сумки-тележки» — как те, с которыми бабульки ездят в метро с одной окраины на другую.

Девушка поет, манерно положив руку на ручку тележки с комбиком — как если бы это была крышка рояля. Как если бы это была крышка белого рояля в доме со стеклянными стенами на берегу океана, где развеваются занавески, где умеренно ярко светит вечернее солнце, где только он и она. Он — белозубый смуглокожий продюсер в белом костюме, с которым даже не противно переспать, и она — в черном коктейльном платье, с рассыпавшимися кудрями и без каблуков. И ей все равно, что сквозь шкуру под ногами проступает железный залепленный жвачкой пол, что дом немного покачивает, и что на прозрачных стенах тут и там видны желтые круги и трафаретные надписи «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ».

Она медленно обходит рояль, стараясь не шататься, подходит к продюсеру, на ходу вытаскивая из волос заколку — не как дешевая сучка, готовая отдаться первому встречному за славу, не как робкая девственница, но как опытная и знающая себе цену женщина, которая не принимает поспешных решений, которая сама выбирает, кто будет обладать ее телом и насколько полной будет его власть.

Продюсер ставит на столик бокал вина, она кладет ему руки на плечи, он обнажает зубы в хищной продюсерской улыбке, такой же классической и традиционной, как очки Ray-Ban, как бомберы Alpha Industries, как сигареты Marlboro…

Внезапно дом очень сильно накреняется — так сильно, что она уже не может удержаться на ногах, и, вместо того, чтобы грациозно опуститься на колени к продюсеру, полностью продемонстрировав изгиб открытой спины, неуклюже валится на него всем телом. В попытке сохранить равновесие она хватается за его пиджак и опрокидывает бокал вина на столе, заодно выбивая из его рук сигару, которая падает на белые брюки и начинает прожигать в них абсолютно не эстрадные, не топовые и не фешенебельные дыры.

Продюсер, вместо того чтобы поймать ее, с неожиданной прытью и сноровкой группируется в защитную позицию и, отстранившись, продолжает наблюдать за ее падением. Его лицо одновременно выражает легкое недовольство и бесчувственное любопытство, что в целом придает ему хитровато-злобный вид.

Когда она достигает пола, он подтягивает под себя ноги и, глядя на нее со смесью отеческого укора и подростковой насмешки, отрывисто произносит:

— Женщина! Аккуратнее!

В его ставшей ехидной улыбке проступают металлические зубы, его белый пиджак оказывается грязно-серым пуховиком, а бокал вина, который он в последний момент виртуозно спас от падения — банкой пива «Охота крепкое 9%».

— Аккуратнее надо быть! — повторяет он. На окончание фразы приходится короткая отрыжка.

— Извините, — добавляет он, обращаясь к сидящей рядом тетке в черном пальто с начесом. Та понимающе кивает. Она понимает и отрыжку, и тот факт, что падение женщины на ее соседа заслуживает осуждения. Она считает нужным обозначить свое согласие голосом:

— Женщина, вы под ноги-то хоть смотрите себе иногда! — говорит она.

Упавшая девушка тем временем поднимается и начинает приводить себя в порядок. Ее пуховик помялся, шарф чуть съехал, но в целом все в порядке, криминала нет.

— Зай, ну ты че… — слышит она за спиной.

Ее напарник помогает ей отряхиваться. Он не выключал минус, и как раз сейчас должен начаться припев, который они поют вдвоем в октаву — беспроигрышный хук их дуэта.

— Готова? — быстро спрашивает он, одной рукой поддерживая ее, а второй подкатывая к себе тележку с комбиком, чтобы пропустить выходящих в тамбур пассажиров.

Она поднимает голову и обводит взглядом вагон. На окнах слабо колышутся занавески. Ветер приносит теплый воздух с океанского побережья, который уверенно вытесняет перегар и пот. Ее ногам тепло в удобных учительских туфлях. Она стоит на шкуре посреди большой светлой комнаты, в которой нет никого, только она и рояль. Сессионщик за роялем просто делает свою работу, он профессионален и незаметен. Аккуратный динамик с деревянной обшивкой, зачем-то встроенный в потолок, хрипло сообщает: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Маленковская». Девушка кладет руку на крышку рояля. Пианист плавно начинает играть пре-хорус.

— Да, — спокойно отвечает она одними губами, — готова.

В глубине комнаты открывается дверь и через нее элегантно и как бы извиняясь за вторжение просачивается продюсер в белом костюме, жестом прося не прерываться.

Advertisements

Марти Макфлай и политические репрессии

30 октября — день памяти жертв политических репрессий. День, когда отпрыски тех, кого вместе с другими не шлепнули в затылок на холодных просторах Бутово и не зарыли в братскую яму, говорят: «Это были жесткие, но необходимые меры».

День, когда живущие простым счастьем пивной банки и сигареты “ESSE” мужчины и женщины, существующие исключительно благодаря закону нормального распределения случайных величин — исключительно потому, что их предки не были теми случайными величинами, теми случайными токарями и инженерами, которых рано утром из спецприемника повезли на окраину, где поют соловьи — когда эти люди, сцепившись с худощавым интеллигентом в трамвайной ссоре, в сердцах говорят: «Сталина на вас нет!»

День, когда человек с ухоженным усталым лицом, на котором под слоями косметики и пластики мелькает чуть заторможенная ботоксом, но в целом узнаваемая мимика наследственного питерского гопника, рано утром выходит из правительственного дома, быстро садится в длинную правительственную машину и едет в свой просторный правительственный кабинет мимо длинных московских пробок, по просторным московским улицам, по которым когда-то точно так же проносились другие важные люди, тоже ухоженные и тоже немного уставшие от бремени власти. Через бронированное стекло он щурится на осеннее солнце, которое много лет назад отражалось в пенсне на красивом грузинском лице, красивом, породистом и жестоком. По лицу ухоженного гопника пробегает судорога, он морщится и отворачивается от окна. За окном медленно ползут старые дома. Либералы собираются на каждом из них повесить таблички с именами расстрелянных, лениво думает человек в машине. А меня они собираются повесить на фонарном столбе, так же лениво усмехается он про себя. Начинается обычный рабочий день.

День, когда потомки тех, кто выжил в одном из Холокостов, не вспоминают о тех, кто погиб, а злобно смотрят на своих современников и говорят: «Сталин бы навел порядок!» И мерцают, как плохая картинка, как Марти Макфлай в первой части фильма «Назад в будущее», когда он попал в прошлое и чуть не сорвал встречу своих матери и отца.

Сплочение

Путин — это Россия, без Путина нет России, народ сплотился вокруг лидера, рейтинг взлетел, вопрос о преемнике в 2018 снимается… Да неужели кто-то из жителей этой холодной страны-скалы с ее пронизанными сквозняками зелеными коридорами больниц и темными ангарами расформированных военных частей может всерьез «сплачиваться» вокруг чего-либо кроме своей теплой женщины или своего теплого мужчины, с которыми им повезло лежать в одной кроватке, жить в одной квартирке, работать в одной маленькой иностранной компашке, и думать об одном и том же: чтобы однажды утром вместо маршрутки сесть в самолет и улететь куда-нибудь подальше, где кровать большая, квартира просторная, а власть — маленькая и хорошо пахнущая.