Green Card Lottery

Сегодня ехал в электричке и переслушивал последний альбом Маккартни “NEW”. Было раннее субботнее утро, туман над рельсами, небольшие группки алкашей и гопников, бродящие по платформам и вдоль заборов, почти пустой вагон и за окном микрорайоны Москвы, медленно входящей в предзимний анабиоз.

Я слушал трек “Queenie Eye” и вспоминал клип на него, в котором Джонни Депп так же как я просто сидит с айподом и наушниками в ушах, потом появляется Макка, потом еще кто-то, потом Кейт Мосс пляшет на столе, а Мэрил Стрип отрицательно качает головой в ответ на ее приглашение присоединиться. Я вспомнил, что Джонни Депп дебютировал на большом экране в первой части «Кошмара на улице вязов», которая вышла в 1984 году и которую я в 90-х посмотрел с родителями и сестрой в очень плохом кинотеатре в нашем военном городке, после чего не мог спать без света несколько месяцев.

Наш городок был населен в основном семьями молодых офицеров-ракетчиков, которые в случае третьей мировой войны должны были выпустить ядерные ракеты по Америке. Большей частью это были интеллигентные, подтянутые, красивые мужчины, которые утром в фуражках и кителях или шинелях — в зависимости от времени года — уходили на службу за забор секретного НИИ по узенькой дорожке, пролегающей через просторный двор, поросший одуванчиками, покрытый сухой травой или ровным слоем снега с лыжными дорожками. Вечером они возвращались домой — если не нужно было оставаться в ночном патруле — и дома их ждал вкусный суп на курином бульоне с фрикадельками, сваренный заботливой женой, томик Ф. Скотта Фитцджеральда, самиздаты Аксенова и Наймана, бобины или, — если тебе повезло и кто-то из твоих близких работал в советской дипмиссии, — то новейший хайфайный магнитофон Panasonic с двумя деками, радио и возможностью переписывания с кассеты на кассету.

Моему папе повезло, и у нас был именно такой панасоник. Он стоял на столе у стены и аккумулировал на себе все внимание. Я лежал в кроватке, мне было два, я не умел говорить, но я слушал музыку, и это были The Beatles. Они заполняли все пространство маленькой комнаты, делали ее светлой, теплой, защищенной от холодного внешнего мира, которому оставалось только тихонько поскуливать и замораживать стекло балконной двери. Где-то там, в этом внешнем мире мама с папой были на почте, отправляли заявку на участие в национальной лотерее США по розыгрышу грин-карт. Те дети, чьи родители выигрывали в этой лотерее, уезжали в Америку, навсегда оставляя Россию с ее морозными узорами в своих смутных младенческих воспоминаниях и попадали туда, где новые панасоники были в каждом доме, Голливуд — в соседнем квартале, а сериал «Друзья» — в оригинале по телевизору.

А те, кто не выигрывал, шли в садики в военных городках, вдыхали запах парного молока темным зимним утром, ели овсяную кашу, играли во вкладыши Turbo и Love is, в фишки, в радугу и лизуны, пародировали Ельцина, шутили над Пугачевой, шли в школу, обливались шипучей колой из первой в жизни банки, купленной за 4 талона, смотрели на видике у соседа «Капитана Пауэра», смотрели на черный белый дом, на танки, на триколоры, на цветные костюмы и золотые цепи, на блестящий пиджак Валдиса Пельша, на пустые полки, на опустевшую дорожку через двор, через снег, через собачьи какашки и весеннюю хлябь.

Сидя в пустой квартире и с еще не расклеенными после зимы окнами, изнывая от безделья на каникулах, пока мама с папой были где-то во внешнем мире на заработках, я подходил к своему приятелю панасонику, такому же 8-летнему как я, по-прежнему стоявшему на самом видном месте, и ставил белую кассету, которая называлась “The Beatles — Greatest Hits”. Выводил громкость на максимум, открывал окна и высовывался во двор, чтобы посмотреть на реакцию людей — поднимают ли они головы и оценивают ли мой вкус? Наша квартира была на седьмом этаже, поэтому внизу почти ничего не было слышно, но мне казалось, что некоторые прохожие замедляли шаг, как бы прислушиваясь, и одобрительно кивали. В основном это были взрослые. Девчонки равнодушно проходили, не останавливаясь — они слушали «Руки вверх» и «Демо», — парни шли, ссутулясь, мимо — им был интересен рэп, металл или «Кино», — бабульки просто не слышали, а люди среднего возраста удивленно замирали, поднимали голову и искали глазами окна квартиры, из которой доносилось «Щщщ! Ту-ду-ду-ду… (Бас.) Та-да-да-да-да-да-да-да-да… (Ринго по томам.) Щщщ! (Леннон поет.) He wear no shoeshine, he got toe-jam football, he got…» Я не знал, что значат эти слова, потому что не знал английского, но меня так цепляла их фонетика, мне так хотелось поделиться своим восторгом с остальными, что я не мог придумать ничего лучше, чем втихаря взять у мамы из шкафчика мел, которым она писала на доске в институте, и воспроизвести то, что я слышал, русскими буквами на стене подъезда.

Я напевал эти песни в школе, на тренировках в сыром подвальном клубе восточных единоборств, ковыляя за парту с двойкой в журнале и ныряя в пахнущий хлоркой холодный бассейн на физкультуре, и когда вдруг на уроке МХК наша прогрессивно мыслящая учительница музыки, у которой постоянно было немного трагическое выражение лица, вызванное характерным изгибом нарисованных бровей, объявила, что сегодня мы будем изучать творчество The Beatles, мне захотелось вскочить и закричать: «Да я его уже знаю! Я сам его изучил!» Она поставила нам Because с пластинки, предварительно объяснив, что Пол Маккартни и Джон Леннон в своем творчестве удивительным образом соединили джаз и цыганские напевы, и именно благодаря этому стали популярны. Я украдкой смотрел на одноклассников, на их лица, которые были обращены к окну, где был конец весны, конец века, конец тысячелетия, конец школы и начало двухтысячных, института, попоек, сигарет, ню-метала, эмокора, софткора, построка, шугейза, сэдкора, топмэна, старбакса, айфонов, макбуков, маршей несогласных, выборов, протестов, снега, весенней хляби, одуванчиков, сухой травы, заасфальтированной тропинки, заросшего густым кустарником забора секретного НИИ…

Электричка подъезжала к Москве. В вагоне по-прежнему почти никого не было, кроме пары ранних пассажиров. Две женщины впереди меня о чем-то перешептывались. Обычно так говорят воспитанные люди, которые стараются не беспокоить окружающих своей болтовней, отметил я про себя. Возможно, они тоже когда-то были заботливыми женами офицеров в городке романтичных ракетчиков. Возможно, у них тоже когда-то был постер Элвиса и сорокапятки на рентгеновских снимках. Возможно, они тоже проиграли в лотерею и остались здесь, хотя им мечталось помахать рукой своей отмороженной стране с борта трансатлантического лайнера.

Возможно, когда-то они катались на точно таких же электричках — я окинул взглядом вагон — да, они были точно такие же, только надписи в тамбурах были сделаны краской по грубому трафарету. За окном у них тянулся точно такой же как у меня, только черно-белый и зернистый пейзаж, в котором не было некоторых домов, в руках у людей не было телефонов, в ушах не было наушников, в метро не было автоматов, они опускали жетоны в турникеты и спешили купаться в бассейн «Москва», а зимой они ехали на флэт к кому-нибудь, у кого был проигрыватель, и кто знал, что два пальца — это значит “peace”, а четыре — это альбом Led Zeppelin. Кому-то из их тусовки делали замечание на улице за длинные волосы, кому-то цокали бабки в автобусе за короткую юбку и черные колготки, а кто-то был мажором и носил настоящие, не ушитые джинсы, и все они слушали битлов. И битлы говорили им: “We can work it out!” Да все нормально будет, говорили они. Все это херня — эта ваша холодная война, эти ракеты, этот совок, эти тараканы в столовой. Это все лажа, забейте на это. Все будет зашибись, никакие ядерные бомбы никуда не полетят. Главное — это красивые девчонки.

Я вышел на Ярославском вокзале, не торопясь пошел к метро, чтобы дослушать трек.

“She came from Chichester to study history… She had removed her clothes for the likes of me” — пел Пол. Да нормально все, подумал я, никто не хочет ни с кем воевать. Никому не нужна никакая война, никому не нужен никакой железный занавес и отключение интернета, главное — это красивые девчонки.

У турникетов я столкнулся с крупным мужчиной, на котором под курткой из кожзама красовалась футболка с Путиным в черных очках и надписью «Своих не бросаем». Он двигался важно и не спеша, широко расправив плечи, словно боясь разочаровать человека на футболке. Встав на эскалатор, я достал телефон из кармана джинсов, чтобы проверить почту. Не было новых сообщений, кроме ежемесячной рассылки “U. S. Green Card Lottery”. Я пометил ее звездочкой, чтобы прочитать позже.

Advertisements

Письмо Бараку Обаме

Дорогой Барак Обама!

Прости, пожалуйста, что я вчера не сходил на твой “Марш Мира” в Москве, за который ты заплатил мне и моим близким вперед. В этот раз мне удалось получить семейный грант, и я пообещал тебе, что на марш придет даже моя мама, которая никогда не интересовалась политикой и игнорировала все твои предыдущие акции — шествия по Якиманке, митинги на Сахарова, митинг в поддержку Навального на Тверской, “Оккупай Абай” и “Белое кольцо”. Но когда она узнала, что ты увеличиваешь сумму вознаграждения за предательство России и поддержку бандеровцев аж втрое, то она, конечно, сразу решила идти. Даже в 1991-м, когда твои старшие друзья организовывали такие же платные акции, на которых хорошо поднялись родители моих друзей, даже тогда мама не соглашалась, а сейчас не смогла устоять.

— Ну, раз такое дело, — сказала она, дочитав контракт, который нам прислали из Госдепа США, — раз такое дело, то я с тобой, сын! Сколько можно это терпеть… Все знакомые креаклы себе по второй машине купили на этих маршах, а я сижу зубы на полку, да еще в кредитах. Чем я хуже?

— Ничем, мам! — согласился я.

— Сколько я получаю как доцент? Двадцать тысяч. А Петров с соседней кафедры — даже не кандидат — уже давно купил загородный дом! И это всего за два марша с белой лентой. Один раз его омоновец грубо за локоть взял и за это ему бонус выписали в виде месячного лечения на Гавайях. А я в районную поликлинику даже зайти боюсь, не то что лечиться.

— Базара нет, — согласился я.

— А Сергей Иваныч, помнишь его? — продолжала мама. — Его задержали тогда у посольства Украины, гимн пел. 12 часов в отделении полиции и сейчас у него грин карты для всей семьи плюс у жены бесплатная косметика во всех московских салонах Avon…

— Да Avon это говно, мам, — вставил я.

— Согласна, но если бесплатно, то почему нет.

— За одиночные пикеты на Тверской с антивоенными лозунгами девчонкам по литру Coco Mademoiselle отгрузили, а парням абонементы на год в Gold’s Gym с персональным тренером — вот это нормально. А Avon это говно, — настаивал я.

— Ну ладно, ладно, за Avon я бы не пошла, конечно. Но ведь есть тоже надо что-то? У меня один поход в магазин — тысяча рублей. А сколько я таких тысяч в месяц зарабатываю? Илья Семеныч один раз — один раз! — пикетировал здание суда, когда там Навальному приговор выносили, и у него в “Азбуке вкуса” 90% скидка на 20 лет.

— Да, повезло уж…

— Счета за квартиру — пять тысяч в месяц. Это нормально?! Помнишь Валентину Моисеевну с кафедры прикладной математики? Когда выборы мэра были, раздала 100 листовок Навального, и что ты думаешь? Американское правительство ей оплачивает всю коммуналку и воду, она только за электричество платит. И Avon бесплатный конечно. Но она не пользуется, она ж еврейка, ей мировой сионизм поставляет Desheli.

— Да…

Так мы разговаривали еще долго, а потом выпили кока-колы и подписали контракт с Госдепом на несколько десятков тысяч долларов, в котором обязались прийти на акцию “Марш мира” и 15 (пятнадцать) раз проскандировать “Хватит врать и воевать!” Но внезапно у меня и у мамы возникли срочные дела, и контракт пришлось нарушить.

Но мы обязательно отдадим долг, Барак. Ты не волнуйся. Все равно выбора нет — иначе голодать. А без хорошей косметики и отдыха мама не может.

Элитная клиника

Мужчина выходит из элитной клиники в историческом особняке в центре Москвы, где он только что сдал очень дорогой анализ, который показал, что его уровень тестостерона превышает норму в 27 раз, на нем кожаная куртка из только что вышедшей коллекции Pretty Green, новые английские ботинки от Nicholas Kirkwood, он поправляет Ray-Ban в золотой оправе и подносит к самокрутке с лучшим кубинским табаком коллекционную Zippo, откидывает с лица прядь густых блондированных по дорогой технологии Ombre Hair Color волос, расправляет плечи, приятно скрипя новой кожей, всегда свежей и гладкой от регулярного ухода натуральной морской губкой, глубоко затягивается, бросая взгляд на свою окрашенную в матовый черный спортивную машину, припаркованную точно у подъезда на единственном по счастливой случайности свободном месте во всем наглухо забитом в два ряда переулке, выпускает дым и лезет в карман облегающих джинсов индивидуального пошива из сырого индийского денима весом 14 унций, чтобы достать еще не поступивший в продажу iPhone 6 Plus и позвонить своей жене-модели с глянцевыми ногами, натуральной большой грудью, голубыми глазами и светлыми волосами, укрепленными редким воском с экстрактами Мертвого моря и снегом марсианской пустыни, которая уже успела соскучиться по нему в таун-хаусе в элитном квартале “Литератор.”, приобретенном на стадии котлована с 200% скидкой благодаря хорошему риелтору, работающему по принципу “Почему бы не помочь красивой паре бесплатно”, выпускает колечко ароматного дыма без капли вредных примесей — наоборот, полезного для сердца и способствующего росту мышечной массы — открывает рот, полный сверкающих белых зубов без единого импланта, собираясь сказать сексуальным баритоном “Доброе утро, дорогая, понравились ли тебе 3999 радужных голландских роз, которые я оставил в прихожей по числу оргазмов, которые ты испытала этой ночью?”, как вдруг сзади его трогает за плечо медсестра, с невинной улыбкой напоминая: “Мужчина, вы бахилы забыли снять!”

Политики

Задумался над тем, что почти все политики — даже полные мудаки — умеют блестяще врать. То есть, на таком уровне, когда человек не просто говорит неправду, глядя тебе в глаза, а еще и умудряется сам разыграть обиженного, оболгнанного солидного человека, который, конечно, “так просто этого не оставит” и “будет бороться” и наказывать всех этих негодяев, его оговоривших. Как, где они этому учатся? У меня не получается нормально скрыть даже примитивную ложь типа почему я не брал трубку, я начинаю волноваться и паниковать, и люди сразу меня раскусывают.

Иногда мне кажется, что это не дурное качество, а, наоборот, дар. Как музыкальный слух или абсолютная грамотность — если у тебя это есть, ты можешь поступить в консерваторию, если нет, то извини. То же самое с политикой — умеешь врать — флаг в руки, стартуй с помощника депутата, авось, дорастешь до кабмина, а не умеешь — хрен тебе, а не политика.

И точно так же как успешные выпускники консерватории, эти успешные лгуны потом ездят по миру с гастролями, играют свои невероятно техничные и эмоциональные партии, искренне плача и кусая губы при исполнении, как настоящие скрипачи-виртоузы, собирают залы, получают международное признание, премии и ордена, учреждают фонды и иногда мелькают в модных журналах. А их чуть менее успешные однокурсники всю карьеру сидят в самом заднем ряду, поднимая смычок вместе с другими такими же середнячками и никогда не солируя, либо солируя, но в захолустных оркестрах где-нибудь на задворках родины, неизбежно лажая на одних и тех же местах, на которых всегда лажали и в училище, и на конкурсах, и на выпускных… Просто это блять глиссандо! Его хуй сыграешь! Какой пидарас это написал? Кряхтит захолустный депутат, выпутываясь из нелепой лжи, которую он только что сотворил. А его лощеные коллеги из высшего эшелона, случайно оказавшиеся с ним рядом, морщатся и кривят губы, глядя на его старания как на упорный пилеж тети-скрипачки в подземном переходе. И шепотом переговариваются: “Как это сюда попало? Что оно здесь делает? Ты на дирижера-то посмотри!”

А дирижер давно уже все понял, он слышит их всех, и пилеж, и перешептывания, и разброд, который вносит своим грубым враньем непонятно откуда взявшийся бездарь в его изысканную глубокую полифоническую ложь. Но оборвать концерт он не может — публика не поймет. И он взмахивает палочкой сильнее, накручивает динамику — раз один врет, то пусть все врут, раз один несет чушь, то пусть чушь будет основной темой, пусть она ведет всех, пусть все восторгаются ей и пусть у первой скрипки льются слезы от бесконечно фальшивого соло, пусть оркестр звучит, как в Day In The Life — сплошная, беспросветная, нарастающая какофония, из которой, кажется, уже невозможно вырваться. И пусть, когда она оборвется, публика повскакивает со своих мест и истерично завопит: “Браво!!! Браво!!! Гений!!! Спаситель!!!” А он, дирижер, бросит взляд на провинившегося виолончелиста на задних рядах и одними губами скажет: “Уволен”. На его место придет новый, помоложе, поумнее, и в следующий раз все будет звучать гладко и без фальши.

9/11

Помню как это случилось — я пришел с тренировки домой, 17-летний и веселый, открываю дверь и вижу, что мама с папой у телека на кухне, и по телеку горящие башни в Нью-Йорке, и ведущий на НТВ от волнения пьет воду в прямом эфире, но у него моментально пересыхает горло, и он начинает кашлять и извиняться.

Потом в прямом эфире в одну башню врезался второй самолет, и через какое-то время они обе по очереди упали. Я смотрел на это округлившимися от ужаса глазами, это было на другой стороне Земли, где было утро и начало офисного дня, а у меня был расслабленный вечер, пельмени, у меня была впереди первая сессия, новые друзья, девушки, фильмы и попойки в Миусском парке. Конечно, в России тогда уже знали, что такое теракты, но вот в тот момент на меня из маленького экрана еще не такого лживого телевизора блеснуло лицо международного терроризма. Это было как заглянуть в бездну, в черный квадрат, в незнакомую жестокую действительность, о которой ты ничего не знал.

Ничего кроме шока у меня это событие не вызвало, и я был невероятно удивлен тем, что на следующий день почти все ребята в институте уверенно и с усмешкой говорили о том, как «пиндосы сами себя взорвали». А один даже прикололся, установив на классном компьютере пароль «9112001».

Прошло 13 лет, и я каждый год слышу эти разговоры про «теории заговора», и каждый год взрослые серьезные дяди вылезают и рассказывают о том, как пиндосы сами себя взорвали. И заодно о том, как украинцы сами себя подбили. И как вообще оно все — само. И из телевизора на них блестит ботоксными щеками мудрая и спокойная ложь, надежно защищающая от действительности.

Morning Glory

Еду на электричке 8:15 Болшево—Москва, стоя на одной ноге в тамбуре щекой к щеке с жирным сисадмином и студенткой-готкой, в плеере альбом (What’s The Story) Morning Glory, читаю в пробивающемся сквозь решетки и спины свете “Заблудившийся автобус”. Что изменилось? Разве что альбом не на CD, а в цифре и потоке, а Стейнбек в оригинале и с киндла. Ну, еще готка стала чуть посветлее, да админ чуть пожирнее. А в целом все так же, как 15 лет назад! Вы спрашивали, что такое стабильность?

Новости

Слушаю новости РСН. Все об Украине. Каждая новость, хоть косвенно, но касается Украины, Порошенко, «киевских силовиков» и т. д. И потом Катей Лель накрывает. И все хорошо — ничего не происходит в нашей собственной необъятной родине, никаких событий, которые были бы достойны новости на радио.

Хорошо ложиться спать после тяжелой смены, гладя голову жены, покоящуюся на волосатой груди, слушая, как ворочается и дышит на скрипучей кроватке ребенок: «кррым-нашш, кррым-нашш…» Внутри герметично задраенной светлой ипотечной двушки, наполненной дыхательной смесью из бандеровцев, ополченцев и русской весны, одиноко висящей в абсолютном черном вакууме, имя которому —