Street Map

Сегодня решил пройтись по старой Москве. Включил на повторе песню Athlete — Street Map и пошел. По Чистопрудному бульвару, заглядывая в арки и высокие окна, за которыми трехметровые потолки и пять поколений москвичей, через трамвайное кольцо, дальше, на уже ничем не напоминающий о недавних протестах проспект Сахарова.

Свернул на Мясницкую. Проходя мимо почтамта, представил, как в октябре 1917-го в него врывались решительные, мощные, недезодорированные бойцы, как они орали и махали флагами, и как в одноэтажных домах по соседству беспокойно подходили к окнам, не понимая, что происходит, красивые дорогие женщины.

Навстречу мне проплывали симпатичные студентки в платьях выше колен, с ухоженными лицами и блестящими ногами. Они становились прозрачными, и сквозь них бежали черно-белые большевики с оружием наперевес.

“One day… It’s gonna happen…” — пел Джоэл Потт в наушниках, и в прекрасную мелодию вплетались звуки улицы — гудки машин, шум из кафе, чей-то громкий разговор — они не мешали ей, не заглушали ее, наоборот —дополняли ее и делали лучше. Словно эту прогулку кто-то задумал, как будто у нее было какое-то особое, пророческое назначение.

Я шел, приближаясь к Лубянской площади, и передо мной мелькали в неестественно ярких телевизионных цветах люди, собиравшиеся на митинг у здания КГБ 22 августа 1991-го года. На них были дурацкие шмотки — какие-то полуджинсы-полуштаны, ветровки на резинке и с полоской, нелепые кроссовки c брюками… Они держались группами, курили, ныряли в переулки, перебегали дорогу. В окрестных домах беспокойно включали и выключали видик красивые дорогие женщины, не понимая, что происходит.

Из-за поворота мне открылась Лубянская площадь — как раз в тот момент, когда зернистый, телевизионный Феликс оторвался от постамента и стал падать, вступила ритм-секция. Меня обдало бензиновым воздухом от промчавшихся по улице наперегонки двух тонированных джипов.

Я перешел дорогу и зашагал к метро, пытаясь представить, как по перегороженной ежами пустой Мясницкой перебежками двигаются два бойца сопротивления, жестами показывая что-то друг другу, как танковый снаряд внезапно врезается в витрину «Библио-глобуса» с огромной растяжкой «НАВАЛЬНЫЙ — НАШЕ СПАСЕНИЕ», как контуженный боец зажимает уши и как в замедленной съемке разбрызгиваются затемненные зеркальные окна нового здания Вышки на другой стороне улицы…

“One day… It’s gonna happen, I don’t know when, I’ll be on your street…” — в полную силу поет Потт, струнные развивают мелодию припева, я окидываю взглядом почерневшее здание ФСБ и возбужденную толпу, сгрудившуюся вокруг БТР, на котором выступает Алексей, и спускаюсь в метро.

Из перехода доносится какой-то звук, который вносит диссонанс в финальные аккорды песни. И чем ниже я спускаюсь по лестнице, тем он сильнее, тем настойчивее и вульгарнее навязывает свою чуждую тему. Уже почти оказавшись под землей я понимаю, что это одна из тех отвратительных безвкусных песен, под которые в ночном переходе иногда пляшет разошедшийся снабженец после рабочего дня. И вот я вижу этого мужичка, простого животастого дурачка, самозабвенно приплясывающего под незамысловатую мелодию, — этого добродушного Шрека, химеру, результат 70-летней советской селекции, уничтожившей все прекрасное, все изысканное — все то, что способны были произвести красивые дорогие женщины на протяжении пяти поколений. Ветер уносит черно-белых и цветных призраков, остается только прозрачный сухой воздух душного столичного лета 2014 над пустым постаментом памятника Дзержинскому, над завешенным строительной сеткой и лесами зданием ФСБ и остатками старой Москвы.

Джоэл Потт отходит от микрофона в глубь сцены, я толкаю стеклянную дверь.

Advertisements

Боинг

Боинг? Какой Боинг? Метро? Какое метро? Зай, не грузи меня про политику, я тебя оч прошу!.. Что? Знаешь что! Если ты такой УМНЫЙ, то почему мы до сих пор квартиру не купили? Ипотека дорогая, да что ты? Ой, все. Знаешь, вот честно. Если бы ты был уверен, как ты говоришь, если бы вел себя как взрослый МУЖЧИНА, а не ребенок со своими Боингами, Украиной, ты бы давно взял и просто без лишних слов принес нам ключ и сказал: «Зая, теперь у нас будет своя квартира, я сделал первый взнос». И я бы тогда сказала, то что вот это вот действительно МУЖСКОЙ поступок… И помогла бы тоже выплачивать. Ты… Дай мне сказать, я тебя не перебивала! Так вот я бы сказала то что… Да, поступок мужика с яйцами, как вы говорите — а не увальня, который только и может, что валяться на диване и рассуждать про то кто там самолет сбил и кто виноват! Все что ты умеешь… Только до слез довести можешь, дебил… Сколько лет живем вместе, и все одна вот эта вот кровать, вид во двор, до метро 20 минут транспортом, давка по утрам… Мне уже ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ, ты в курсе? Мне рожать надо! Ты о своих детях вообще подумал? Или только о тех, которые в самолете твоем летели? Что?! Да мне плевать! Я не была никогда в твоей Голландии! Путин, Путин, Путин… Господи, как же меня твой Путин ЗАЕБАЛ. Зай, давай все. Все, я ни-че-го слышать не хочу на эту тему сегодня. И завтра. И вообще никогда. Каждый день Путин, Путин, Путин, он самолеты сбивает, он в метро поезда пускает под откос. Он у тебя всегда во всем виноват, он центр вселенной. А жена — она просто рубашки гладить. Зай. Давай так: либо Путин, либо я. Ок? Давай остынь немножко, подумай, может, умное что надумаешь. Ты же у меня умный, на Новую Газету подписан. Все, не говори мне ничего, в поехала с Сережей в клуб. Нет, это просто друг. У тебя — Путин, у меня — Сережа. Еду разогреешь себе, чао.