Похищение

Московское метро. Помидорная щека прижата к дверям вагона. «Мужчина, не толкайтесь!», «Женщина, не пихайтесь!», дыхание, моргание. В стороны торчат из глаз лучи, стеклянные взгляды, на дачу кусты, все стараются избежать пересечений.

Колеса грядут по рельсам, рельсы ведут быстро, извилисто, приближая око тоннеля, погружая машиниста в прозрачный белый жар, дрожащий многими ресницами. «Станция Новослободская», «Вы выходите?», пассажирами ощетиненная платформа. И снова пыль и скорость.

Я студент, еду домой из университета. Стою у стеночки, у меня мечта. Я мечтаю об одной девушке, о тесноте в ее комнате, о ее тени на моей тени, о чтении тетрадки, лежащей обложкой на моем левом и ее правом колене. Я познакомился с ней сегодня, успел только запомнить, что зовут Аня. И уже сейчас меня забирают инопланетяне.

Это произошло очень быстро, никто ничего не заметил. В тот момент, когда противный женский голос отделился от громкоговорителя, когда одна раковая клетка в печени машиниста отделилась от другой, когда свет отделился от высокой люстры, они получили из меня бензольное кольцо, потом в другом рукаве Млечного пути поймали второе, и получили из него меня, потом в третьем месте получили еще одну мою копию, вернули ее в метро и были таковы.

Я оказался на чужой планете, в столь чуждой атмосфере, столь чужеродным телом, что ее природа дернулась, скривилась и высморкнула меня вовне, где лежал чистый белый простор. Пришельцы пришли ко мне в виде летучих геометрических фигур. Я водил руками, пытаясь коснуться их, но они оставались недостижимым фоном. Они меняли цвет, расширялись, падали передо мной кривыми и ломаными, заполняли собой все, уходили, являлись снова. Неожиданно цвет капнул за веко, проник в мое зрение и покрыл мои руки — какое-то время они мелькали полосками кожи, затем исчезли вовсе, затем я перестал их ощущать, после так же исчезли ноги, отделилась голова, стало фоном все сознание, дугой изогнулась последняя мысль о боли, и мое пространство резко ужалось в пиксель.

Выросли стены, облезли обои, подо мной обнаружился стул, перед глазами — монитор. Я рассматривал фотографию. Я использовал зум. За дверью я слышал Анины шаги. Мои руки показались мне желтыми, желтыми, ветхими, отражение в мониторе сощурилось на меня мешками и морщинами. «Что случилось?», «Что произошло?» — уколол страх, но ответ, не успев принять осмысленную форму, стал быстро ускользать, он гас, а я гнался за ним, уставившись на свои руки, вглядываясь в монитор, но он был чужой, чуждый, чужеродный, и мое тело, вобрав в себя воздух и пыль, вышвырнуло его далеко за пределы моего понимания, на самую границу моих снов.

Doom

Винсент, человек в бронекостюме и шлеме с респиратором, стоит у скользкой стены, сжимая в руках липкую винтовку. Его сердце, единственное теплое и алое в этом холодном зеленом мире, стучит и изливается страхом и паникой. За углом с тупым роботным жужжанием складывается биомеханическая нога огромного железного паука, на спине которого покоится мозг, окруженный пулеметами. Паук реален, реальны стены и балконы, лестницы, ведущие на них, пузырчатое небо, бассейны с лавой, реальны огнедышащие головы с опаленными ярко-синими ртами, держащиеся в густом воздухе этой странной страны.

Через секунду нога выскочит из-за стены, а еще через несколько мгновений пулеметы начнут стрелять бегущему Винсенту в спину. Он будет бежать зигзагами, но пару пуль все равно подцепит, и перед глазами у него дрогнет красная пелена, а в респиратор выльется красная слюна. Винсент найдет широкую дверь, поднимет ее, убьет из винтовки слабого человека и сядет в углу безоконной комнаты на ящик, сядет отдохнуть, вытереть слизь с блестящих рук.

Он попытается подумать о своей матери, но его мать не будет подходить к условиям этого мира, он попытается подумать о своей сестре, но его сестра не будет подходить к условиям этого мира, он захочет вспомнить свой город, но его город окажется невместимым в фауну этого мира. Так Винсент поймет свою пришлость, свою враждебность и непереносимость для живущих здесь существ и текущих здесь жидкостей.

Дверь, через которую он вошел, вновь откроется, и на пороге возникнет слабый человек с ружьем, нацеленным на Винсента. Винсент попытается с ним заговорить, но красная пелена и красная слюна будут литься ему на глаза; он вынужден будет застрелить этого человека. Затем он услышит совсем близко жужжание железных сухожилий и увидит в дверном проеме ногу паука.

Он убежит, скроется по винтовой лестнице, проедет на лифте, пройдет по длинному коридору, и неожиданно выскочит на скользкий (как все поверхности, которых он касается) балкон, висящий над огромным полем. Из поля будет торчать колонна, а на колонне Винсент увидит Сатану, целящегося в него из гранатомета. Он успеет увернуться, успеет еще раз, рискуя жизнью, взглянуть на того, кого не мыслил вживе, успеет разглядеть его блестящие рога и треугольное лицо, биомеханику ниже груди и новую ракету, наклюнувшуюся в дуле обрубленной правой руки. Затем Винсент услышит очередь и получит осколок в губу.

Он будет бежать, роняя кровяные блины на пол, время от времени наступая в лаву, пригибаясь, чтобы не поймать острый луч, бегом по светлой анфиладе, простреливаемой со всех сторон, ползком, нырком, и на последнем издыхании кубарем в темный коридор, занятый рваноротой зубастой головой.

В самом конце Винсент, весь иссеченный и рычащий, будет с оскалом до кровавых десен всаживать пули в эту голову, пока она не осядет на пол бескостным желе, а потом, оторвав подошвы от пола, помчится в зияющую светлую дыру, где его подхватят врачи.

Как началась и закончилась моя научная карьера

Однажды я был инженером. У меня хороший захват груши, жесткий прищур на бюретку, сильный и убедительный кивок. Я мог преуспевать. Я прел в метро и успевал выкурить сигарету, пока шел от станции “Ленинский проспект” до НИИ физической химии, смело ступал в здание, здоровался с охранником и коммуницировался с коллегами.

Мне легко давались тяжелые монографии, быстро вливались нужные объемы в треснувшие и ничего нормально пробирки, гладко воспринималась профессорская речь, с брызгой бурлившая в азартных морщинах.

Я попадал взглядом в научного руководителем во время обеда, и моя блестящая вилка одновременно попадала в салат “Вкусный” или “Дачный”, точно не помню, но синхронно, входила в зелень что самое важное с характерным звяком, и таким же звяком отзывался стол то ли напротив, то ли за, да что там стол, звенел весь зал, звяк катался меж кафельных стен, создавая камуфляж для тихого научного урчания. Я был своим. И все были свои.

Работа заканчивалась поздно, с поздней пробиркой, поздней Венерой в паучьем углу высокого могучего окна. Идучи по лохматому линолеумом коридору, я оставлял за собой погасшие комнаты, заглохшие машины и выключеннные чайники, в которых медленно оседали маленькие пластинки накипи. Утром профессорские цепкие руки снова приведут их в движение, и они будут весь день бултыхаться в тепленькой институтской водичке.

Впереди у меня был проход по проспекту, нырок внутрь метрополитена, танец позднего пассажира на станции и сон в полупустой электричке. Затемно и загородно я должен был уснуть в своей продавленной кровати. Но судьбе было угодно, чтобы все случилось иначе.

Шагая мимо последней двери перед поворотом на лестницу, я вдруг испытал неодолимое желание ее открыть. Остановил шаг. Открыл. Внутри летело Солнце, брызгали планеты. Я закрыл. Открыл. Слагался материк, свежо и сильно расшибался о его скаты густо синий океан. Закрыл. Открыл. Пронзился выскочившим лучом, втянулся внутрь. Скользя по размытой почве, пробежал вдоль стоек с приборами, споткнулся, схватился за белый халат, под ним тощие плечи, и пошел, пошел, пошел ногами по пустоте, потому что стал расклеиваться и рассыпаться пол, стали посвистывать острые осколки, стали шпорить трескучие искры, зажужжали тяжелые грузы, с высоких полок съезжая. И когда увидел внизу, далеко под летящим шнурком, глубокую марсианскую пропасть, задрал голову, закинул отчаянный взгляд в спокойные знакомые обеденные глаза, закричал, ощущая, как выскальзывает из пальцев и разъезжается по ниточкам человечья ткань.

В этот момент блестящая скульптурная рука схватила меня за шиворот, вырвала из бездны, швырнула в темный сужающийся прямоугольник на фоне кипящих облаков, и последнее, что я увидел перед тем, как меня ударила холодная грубо окрашенная стена, было огромное бронзовое тело молодого бога, которое вращалось в разноцветных горячих ветрах над переменчивым газовым пейзажем.

Дверь захлопнулась, я скатился по ступенькам и выскочил на Ленинский проспект. Бежал к метро, как сумасшедший, бежал, чтобы выжить, смешивая шум рассасывающейся пробки с нечленораздельной своей молитвой. Я остановился отдышаться только за поворотом, и поэтому не видел, как окна НИИ вспыхнули красным цветом, и из здания на проезжую часть вытек разжиженный увеличенный охранник.

Больше я туда не возвращался, и моя карьера ученого на этом закончилась.