Сколько

Сколько людей ютится по чистым квартирам с наборной мебелью 90-х
Сколько лучших девочек и мальчиков в режиме ожидания
свернувшись калачиком неслышно дышит чутко спит
В пространстве между черным креслом-диваном с омывающей его белой кружевной занавеской
Через которую просеивается тусклое сияние Строгина
И массивным шкапом типа стенка
На полках которого ни Чехова ни Куприна
Ни даже Коэльо
Ни умных фоторамок
Ни грамот ни дипломов
Только кот
Сколько флагов Великобритании
США
Евросоюза
Южной Кореи
Японии наконец
Пришпилено на слабых обоях третьего поколения
Под которыми еще обои
И еще
Под которыми пожелтевшие газеты
С трешовым как мы бы сейчас сказали контентом
Еще из тех времен когда гремели литые дверцы лифта
И замирали каменея вместе со складками лохматого одеяла
Уплотненные и тесно переплетенные пары
Недочищенных троцкистских элементов
Сколько жизни в неподвижных монолитах
Уходящих в синий градиент после третьего ряда
Даже после профессиональной ретуши ин-хаус дизайнера
Вызывающих только одно желание сглотнуть
Сколько накачанных и расслабленных мышечных волокон
Белка
Глюкозы
Неловких моментов и разрешенных диссонансов
Шорохов ковров
Прокуренных лестничных маршей
Моделей солнечных систем
Видимых
Параллельных
Вселенных
Сколько
За каждым из зашторенных окон
Играющим свою роль в панельной саге сумерек Подмосковья
Между первым и вторым кликом
Глубоким вдохом и медленным выдохом
Нижними зубами и верхней губой
Кропотливо воссоздающими голландское «w»
Деревянными правой ногой и левой рукой
Упорно повторяющими приветствие Солнцу
Между ванной и туалетом
В тесной так называемой прихожей
В смешении двух здоровых молодых слюн
Зарождается распадается и снова оживает и теплится
Непроизносимая
Нерациональная
Надежда

Февраль

Я с детства люблю залипать на разных не имеющих прямого отношения к делу, по сути, бесполезных вещах. В младших классах, например, когда мне давали пенделя на секции дзюдо, я летел на жесткие пахнущие плесенью и потом маты, и думал о себе с позиции космического зонда «Вояджер-1», о котором мне рассказали родители, и который в то время преодолевал притяжение газового гиганта Сатурна. Я летел по кратчайшей траектории между моей детской попой и черным матом, с вполне скромной скоростью — достаточной, тем не менее, чтобы взывать у меня возглас: «Больна-а-а-а!», и думал о том, как «Вояджер» поворачивает свою камеру, старую семидесятскую, хрустящую частичками пыли из сатурнианских колец. Он мчится на сумасшедших 14 тысячах миль в час (о чем я, конечно, тогда не знал), не встречая на своем пути ничего кроме висящих огромных тел и беспроглядной пустоты, щелкает черно-белые пикчи и посылает их домой. И, спустя 28 часов, после того, как я уже вернусь домой, лягу спать на все еще ноющую жопу, проснусь, умоюсь, почищу зубы и пойду в школу, когда водружусь за последней партой и начну привычно глядеть на сумеречный раннеутренний панельный пейзаж с заметенными снегом подоконниками и изобретательно застекленными лоджиями, когда училка, заметив мой отсутствующий вид, стукнет указкой и пристанет со своим: «Баранов, что я только что сказала?» — в этот момент его сигнал, слабенький и неочищенный, достигнет нашей голубой точки, на которой облака, на которой моря, на которой побережья и акватории, вдоль которых дороги, на которых машины, везущие диваны в любую точку Москвы, а также в пределах 30 км от МКАД — аккурат расстояние до моего маленького подмосковного города, только что рассекреченного и получившего самое идиотское в мире название «Юбилейный», в котором школы, номер два, три и пять, в последней из которых горит шесть верхних квадратных окон, ярко и неумолимо сквозь февральскую вьюгу, за одним из которых третий «В», в котором я, в котором передатчик, который говорит: «Конечно, Людмила Александровна, вы сказали: “There will be no humans elsewhere. Only here. Only on this small planet. We are a rare as well as an endangered species. Every one of us is, in the cosmic perspective, precious. If a human disagrees with you, let him live. In a hundred billion galaxies, you will not find another”. Я правильно процитировал?»

Мувинг

В мувинговую компанию срочно требуются сотрудники. Один хелпер и один драйвер, обязательно с калифорнийским лайсенсом. Территориально Сан Хосе, пишешь ты, без дефиса, повинуясь своим приобретенным рефлексам переселенца, которые превозмогли над врожденным русским литераси. «Превозмогли» же, да? В глазах вечно молодого человека с челочкой отражаются твои строчки, пока он листает ленту крупнейшего сообщества «Помогаем нашим», созданного для поиска работы, обмена информацией и просто приятного общения между бывшими соотечественниками. Давайте держаться вместе! Мы приехали сюда, движимые одним чувством, так почему бы не поддержать один одного на пути к нашей американской мечте)) Всем привет, печатает он, ну вылитый школьник, а на самом деле высокоэрудированный и опытный ведущий программист, я тут новичок. Разрешите представиться (думает, стирает — тупо, плюс напомнило о сборах на военке). Я недавно приехал, пока присматриваюсь, разбираюсь, что к чему. В долгосрочных планах найти работу по специальности и остаться тут жить, найти новых друзей и, как говорится, свить свое гнездышко… (Стирает. Губу-то закатай пока, Вась!) Как говориться— медлит и вспоминает фрагменты переписки из тех давних, как будто уже античных времен, когда вечера были черными и холодными, а время медленным и дешевым — когда она была обезоруживающе безграмотна, а он ослепительно искрометен. Мне нравиться, как ты шутишь, писала она. А мне нравятся твои глаза, отвечал он, осторожно выходя из зоны комфорта.

В долгосрочных планах — найти работу в сфере айти и новых друзей— Типа тех, что были в первых классах начальной школы, да? Когда весь мир шевелится и вращается вокруг тебя, как огромное животное, и вдруг из коловращения парт и гулких бело-зеленых коридоров навстречу тебе выходит вразвалочку блондинистый малый, смотрит на тебя с усмешечкой и такой: «Давай дружить!» И ты такой: «Давай!» И он такой: «Ну все, друзья». И через двадцать пять лет он опять усмехается тебе с фейсбучной картинки, смотрит, не моргая, и чеканит: «Всем либерастам в моей ленте, лелеющим свои влажные мечты свалить из Рашки, настоятельно рекомендую отписаться — можете не переживать, я по вам скучать не буду».

В долгосрочных планах, зачем-то по новой набирает он уже набранный текст — как будто это поможет, как в девятом классе на географии, когда ты стоишь у доски под старой заламинированной картой СССР, которую еще не успели заменить, — чешешь репу и монотонно повторяешь: Ангара впадает… Э-э-э… Впадает в… Вввэ-э-э… Интересно, что тогда у тебя даже не возникало мысли — как это — внутреннего протеста, дескать, а зачем тебе вообще нужна эта информация, все эти нелепые реки Сибири, у которых нет никакой логики, только тупая зубрежка, Ангара впадает в Енисей, Енисей впадает в Dior, Dior впадает в золотую Москву, Москва впадает во Внешний Океан, за которым пустота, Великое Ничто, из которого Эру сотворил Эльфов и Людей в году минус бесконечность, до начала мира as we know it. Баранов, я поставлю два, начинает географичка. Но Елена Юрьевна, включается преддвоечная сирена. Вано, в Волгу, неправильно подсказывает голос я первой парты — тот же самый, который спустя десятилетия будет в твоей голове озвучивать ядовитые политические пассажи.

В долгосрочных планах, реактивно печатают розовые почти подростковые пальцы тридцатилетнего программиста, найти работу и остаться (Cmd + Backspace) устроиться (Cmd + Backspace) задержаться (Select All -> Delete). Ангара-Ангара впадает-впадает, реверберирует память.

Всем привет, я недавно приехал, внезапно начинает диктовать откуда-то из непочатых глубин гештальта белогвардейская душа, залегшая между доминантными генами лагерей и кладбищ, эшелонов и танков, ищу работу, могу выполнять любые задачи — от комплексной разработки веб-сайта для вашей компании с нуля до погрузки / разгрузки (стирает) мувинга. Так, Баранов, все, садись— Зай, закрой глаза, полежи со мной еще пять минуточек. Помнишь то лето, которое мы провели у родителей на даче, как мы играли в волан на залитой солнцем поляне, на — как это? — шашлыке? — в — как это? — гамаке? — в забытом лаунже русского языка, в ста миллионах световых лет отсюда, на несуществующей земле, где пересекаются параллельные прямые, и Ангара впадает в Волгу. Когда ты и я умели задерживать время, так, что оно почти не шло, и ночи были практически бесконечны. И теперь, когда ты отпускаешь кнопку, географичка взревывает: «ДВА!!!», карта в четвертьвековом таймлапсе отшелушивается от школьной стены, бассейн «Чайка» высыхает под палящим солнцем среднерусского постапокалипсиса, и ты пишешь:

Добрый день, меня зовут Ваня, я недавно приехал, заинтересовала ваша позиция. Подскажите, в какой именно части Сан Хосе вы находитесь?

Сделка

Я представляю себе, как буро-серый деревенский столб
с буро-черной опорой на грязно-буром шоссе,
по которому несутся, вздымая волны грязи,
стада окончательно черных машин,
оверлеится на кольца Сатурна,
вечно работающие и бесшумные,
профильтрованные через искусственную атмосферу
ранних 2400-х,
такую тонкую синюю пленочку над скучным пейзажем типового микрорайона,
где ты вырос, получил паспорт, купил права, набил тату, что еще—
Они растянуты через весь небосвод
в общем-то небольшого холодного спутника
в прошлом военной базы Энцеладус ну пусть шестьдесят шесть
а ныне популярного направления для молодых семей
с развитой инфраструктурой и выгодным расположением
близость к Марсу судите сами всего один световой час
шаттл от метро
есть школа садик спортивные клубы
вот качалка кивает он
Зай смотри какой сегодня красивый Сэйтурн
как он сатурирует наш и без того счастливый день
в этом прекрасном безоблачном будущем
я не могу
извините, вы не могли бы нас сфоткать,
обращается она к висящему в воздухе риелтору
вот тут только чтобы без столба
Он смотрит на нее спокойными глазами среднего искусственного интеллекта,
параллельно заключая сделку в недалеком будущем в другой экосистеме
с совершенно другими базовыми аминокислотами
Разумеется давайте телефон
Из открытой форточки вырывается клякса недоеденного супа
незастегнутый ребенок вырывается из курящегося подъезда в сугроб
Маша стой шарф кричит чуть приплюснутая гравитацией мать
Нелегальные иммигранты с неподдельной радостью играют в античные снежки
От контрастно черной водосточной трубы отрывается капля буро-грязной жидкости
На время своего полета включившая в себя весь окружающий мир
Замороженный на ближайшие 14 месяцев
Апрель заходится кашлем нервный юноша в однушке на седьмом этаже
С крыш капель
Обводит взглядом потрепанный постер Земли на стене
Ставит случайную точку на карте
Клянусь однажды я прилечу туда

Одни

А ведь все-таки, ведь где-то — за спинами небесных тел, за густым куриным бульоном не наших светил, отделенная от меня триллионами километров криогенного сна, внутри темного гало, внутри которого блеклая галактика, внутри которой система, где ходят в универсальной тишине по своим орбитам чьи-то античные боги, сигают не поименованные кометы и секут обшивку нерусских шаттлов маленькие метероитики, где-то там, за поясом Койпера, за черт знает какими горами, в долине, расчерченной отличными от естественных формациями, т. е. дорогами, у моря огней, на мысе дождей, перед бог знает — простите, вырвалось — из каких материй сплетенного подобия нашего киношного экрана, в глубоких — ну, как бы по-нашему — креслах, в — как мы бы сказали — обнимку, си — ну, вы понимаете — дит, склеенная — возможно, буквально — силой углерод-ту-углеродной любви одна на весь зал молодая влюбленная пара. И она вдруг такая: «Вань, а как ты думаешь, мы одни во вселенной?».

И он поворачивается, и камера поворачивается, и улица разворачивается, и город из каких-то фисташковых скорлуп вместо кирпичей поворачивается на карте вокруг запиненной геопозиции, которую один спутник отдает другому, уходя за горизонт, который уходит из-под ног, который становится дугой, который замыкается вокруг водяного шара, абсурдно чистого и бессмысленно живого, висящего в нигде, летящего в никуда, растворяющегося в темноте между двух пылевых колец, под брюхом у синей звезды, под мышкой у черной дыры, за пазухой у бесцветного инертного господина, в пространстве между твоим большим и указательным пальцами, которые ты держишь на фоне черной южной ночи, прищурив один глаз и спрашивая еще не до конца сформировавшегося друга: «Зай, ты как думаешь, мы все-таки одни во вселенной?»

GAMES

Ориджиналли я из Подмосковья, живу тут почти полгода. Нет, рано, конечно, делать какие-то выводы, но не могу не отметить несколько вещей, которые лично на меня произвели глубокое впечатление. Вы знаете, я же родился в 80-х, и мое детство прошло вообще без всяких девайсов, мы даже считать в школе учились на абаках. Это такие счеты, как в магазине — их производили примерно 5000 лет назад в междуречье Тигра и Ефрата. Хотя, они, пожалуй, уже были персональным загоном нашей училки. «Моей второй мамы», как она себя называла, поблескивая бериевским пенсне. Anyway — компьютер появился в доме, когда мне было где-то 14, и я, разумеется, сразу стал играть. Эти игры, которые умещались на одной 3,5-дюймовой дискете и которые были у всех в рюкзаке — внезапно оказалось, что их десятки, сотни, тысячи, и все надо пройти — это как кокс, понимаете, стоит попробовать, и все, ты на крючке. Ну, я преувеличиваю, само собой — через пару лет они все устарели, компьютеры разогнались, зрачки сузились, время ускорилось, и я охладел к играм раз навсегда. Но где-то глубоко в моем подсознании осели образы: все эти яркие и ненатуральные аркадные ландшафты, по которым я составлял свое представление о загадочной стране на другой стороне планеты.

И вот сейчас мне очень интересно узнавать эту страну, как говорится, ин рил лайф. Понятное дело — интернет, фотки, сториз, перископы и видеотрансляции из чужой спальни — все это тоже было на разных этапах моего взросления, но самые первые — и потому самые важные — картинки мой растущий кортекс почерпнул из гонок, леталок и скроллеров ранних девяностых, за которыми я проводил часы и дни, еще до появления таких способов просирания времени как социальные сети и ленты новостей.

Когда я выглядываю из окна моей нынешней комнаты, я вижу кислотно-зеленые холмы, коричневые тропинки под идеально голубым небом с почти квадратными крохотными облачками и ползающие вверх-вниз по кварталам почтовые машинки с одинаковыми китайцами за рулем. Резкие и густые отдельные перелески торчат клоками на склоне утыканного радиовышками лысого холма над десятками приземистых одно- — ну максимум трехэтажных домиков с верандами и почтовыми ящиками, одинаковыми дверями и одинаковыми барбекюшницами в квадратных дворах. Теперь я понимаю: только здесь могли родиться ныне культовые EGA-шные пейзажи с плоскими зданиями, пожарными гидрантами и платформами, ездящими вверх-вниз на фоне стопроцентного #0000ff.

Я хожу по этим улицам, езжу в трамвайчиках, перехожу одну эстакаду по другой эстакаде и узнаю все свои пройденные уровни, всех замоченных монстров, встречаю подобревших и вышедших на пенсию боссов — тех, которых я не одолел, и которые в свое время не дали мне закончить миссию. Они сильно постарели — многие уже седые, у некоторых рак и отсутствие волос, некоторые на колясках с электроприводом, наиболее успешные живут в центре, но большинство ютится по комнатушкам на окраинах, а часть и вовсе бомжует и лежит в палатках под мостом. Они заняты своими делами, они смотрят сквозь меня и, конечно, не узнают во мне того веснушчатого парнишку, который прыгал им на голову на своем железном кузнечике и шмалял в них из своего бластера — вроде бы, детского и безобидного, но достаточно мощного, чтобы подкосились ноги и загудела голова. Оно и понятно — я сам повзрослел, на мне нет дурацкого желтого шлема и я предпочитаю обычные лестницы и лифты прыжкам с платформы на платформу.

Я перемещаюсь привычным быстрым шагом по системе параллельных и перпендикулярных переулков, перепрыгиваю собачьи какашки и ямы с шипами, заваленными бытовым мусором и насквозь проржавевшими, пережидаю лазерные лучи и разрезалки пополам — те немногие, что еще не разобраны на детали расторопными нелегалами, собираю монетки, нахожу ключи, открываю двери, перехожу с этажа на этаж.

В детстве мне всегда хотелось проникнуть за пределы игры — я пытался свернуть с гоночного трека и поехать к недостижимым скалам из красного песчаника на горизонте, направить самолет вверх и вылететь в открытый космос, перелезть через забор, запрыгнуть на крышу и увидеть весь остальной мир, спрятанный от меня программистами. Я догадывался, что он есть, я был смекалистым малым, я заходил в папину директорию GAMES, находил свой каталог VANYA и начинал изучать его содержимое на предмет скрытых файлов, где должны были храниться недостающие детали. Шел 95-й, масштабы были крохотными, и у меня хватало ума искать что-то большое, огромное — несколько мегабайт (напоминаю, 95-й) — оно должно было называться как-нибудь по-обычному, чтобы сбить меня с толку, но в то же время в его названии должна была содержаться подсказка — для тех редких смельчаков, что отваживаются искать правду, тэ е для парней вроде меня. Я перебирал папку за папкой, я лихо переключался между окнами, я освоил горячие клавиши, я устроился на работу, я научился писать циклы и называть переменные кэмелкейсом, придерживаться стайлгайдов, закрывать скобочки, удалять пробелы, не терять отступы, эффективно копипейстить, поддерживать код риюзабл и скейлабл, гуглить и тут же применять общепринятые паттерны программирования для решения нерешаемых задач, я собрал все бонусы, не потеряв ни одной жизни, я подобрал светящийся магнитный ключ, провел им по символически прорисованному кард-ридеру с двумя огоньками — красным и зеленым, — толкнул тяжелую изграффиченную дверь и вышел на крышу офисного центра в солнечном Сан-Франциско.

Дул сильный ветер, пакеты и листья и рваные шмотки вперемешку летели по сильно наклоненным улицам вверх и вниз, винтажные пикапы и кабрио шныряли туда-сюда, штришки самолетов пересекались в otherwise пустом голубом небе с двумя пикселоватыми облачками. Это была та самая крыша, я точно ничего не перепутал. Я окинул взглядом бликующий и кишащий транспортинками и людишками район, практически двухмерный — с парой многоквартирных домов и силуэтами небоскребов вдали. Космос был вверху. Земля была внизу. Слева и справа был дрожащий не первой свежести урбанистический воздух. Все монстры спали на своих этажах, смотрели свои сериалы по подписке, подбирали эмоджики, жевали свои наггетсы и крутили честно заработанные легальные косяки. Я прошел последний уровень, ни разу не достав бластера и не швырнув ни одной гранаты, собрал все очки и не встретил никакого сопротивления. Я был здесь один. Я ждал.

Было немного стремно, потому что, несмотря на все усилия, которые я вложил в поиски этого секрета, я никогда не был до конца уверен, что он существует. Честно — было ссыкотно, стоять вот так вот на краю мира с треплющейся на ветру прической, трепыхающейся трудовой книжкой, хлипенькой студенческой визой, колыхающейся московской рубашкой, пошаливающим под рубашкой постсоветским сердцем. Признаться, я почти потерял надежду и приготовился услышать противный звук «GAME OVER», который раздается, когда тебя разрезает разрезалкой, или когда ты напарываешься на шипы, и вверху экрана убавляется одно сердечко, я почти признал поражение и смирился со своей горькой участью, как вдруг откуда-то снизу наконец раздался знакомый восьмибитный блип и появилась плывущая по воздуху платформа. Она двигалась наверх — в потайное место, которое знал только я — место, где висит в воздухе тысяча монеток и одна золотая мороженка. Это был мой шанс, и я не мог его упустить. Mom, I love you but this trailer’s got to go, I cannot grow old in Salem’s Lot— Я подошел к краю и примерился. Башня сильно раскачивалась и скрипела, плиты под ногами угрожающе тряслись. С соседней крыши то и дело стреляла плазменная пушка, норовя попасть по ногам. Платформа то подъезжала ближе, то предательски отскакивала. Хищные рептилоиды внизу шевелили щупальцами и клацали ядовитыми зубами. Нельзя было больше медлить. So here I go it’s my shot, feet fail me not— Я глубоко вдохнул и, уже отрываясь от земли, подумал, как было бы нелепо сейчас стукнуться незащищенным лбом о край экрана.

Был поздний вечер в далекой душной Москве. Начало дачного сезона, конец четвертой четверти. «Ваня, ужинать!!! Сколько я буду звать?» — заглянула в комнату мама. Я слышал этот зов столько раз, что он вызывал у меня непроизвольное отделение слюны. Иду, иду, ответил я, ставя игру на паузу. Играешь опять, с осуждением сказала мама. Да я уже заканчиваю, отмазался я. Заканчивать же можно бесконечно. Я оставил большой, угловатый, тяжело дышащий пластмассовый компьютер изнывать на майской жаре и поплелся в сторону кухни, где меня ждали на столе чашка какао и две тарелки с куриным бульоном и картофельным пюре от дядюшки Бена, источающих густой пар и богатый химический аромат. Он поднимался над фотоскатертью, он вылетал через москитную сетку, смешивался с соседским табачным дымом и продолжал плыть на фоне квадратных форточек и кривоватых разноцветных кирпичей, заполняя клетчатые, сетчатые, дырчатые, прозрачные, неудаляемые моменты моего аналогового детства. Пюре съесть обязательно, сказала мама, как если бы от этого зависело все мое будущее.

Литературное прошлое

Выкачивал сегодня весь свой ЖЖ с 2006 по 2015 годы, и, разумеется, не мог удержаться от того, чтобы зайти в первый день первого месяца и прочесть — именно прочесть, а на прочитать, потому что тогда у меня были длинные волосы, рукописные черновики и еще свежие отголоски побед на областных олимпиадах по литературе — так вот, решил посмотреть, с чего же это все началось.

Я отлистал на 16 миллиардов лет назад и заглянул в свое литературное прошлое, в котором моему взгляду предстала, как на картинке с телескопа «Хаббл», далекая и плотная юность вселенной. Я увидел нелепые бесформенные облака газа, косые галактики смысла, искаженные до неузнаваемости картинки, размещенные на просроченных доменах и умерших ресурсах, я читал и потел, читал и краснел, читал и кусал ноготь, вокруг меня кипела нерелевантная американская общажная жизнь, обкуренный сосед за стеной методично бил кастрюлей по раковине, я читал свои изобилующие матерщиной записи с закрытыми комментариями, обращенные к давно распавшимся на атомы музам, вдохновленные давно утраченными линиями горизонта, внутренние шутки с давно испарившимся подтекстом и отсылками к безвозвратно выдохшимся френдшипам, читал и промаргивал еще прямые кавычки и короткие тире, которые застревали в огрубевшем граммар-нацистском глазу. Все, говорил я, все-все-все, за окном внезапно начинали взрываться фейерверки, как будто это зима 2008-го и мне двадцать один, и сердца еще изрядный кусок цел, и бессознательного машзал еще относительно чист. Насилу оторвался от окуляра и вернулся к реальности. Стучит — кто-то стучит в дверь. Чего, спрашиваю. Открыто! Йо Джен, заглядывает черный, как ночь, сосед-наркоман, уставший колотить кастрюлей и внезапно ставший сентиментальным. Чего? Да просто зашел… Чем занимаешься, спрашивает буднично. Чем, отвечаю, чем. Чем—