As You Were

Наконец-то вышел первый сольник Лиама Галлахера — пожалуй, главный релиз этого года, которого я ждал так долго! Ждал, от тоски то переслушивая Албарна и старшего брательника, то притворяясь, что горю по новым именам и втыкаю в мейнстрим, то отчаянно не слушая ничего (кроме храпа соседа по общаге).

Какое же облегчение я испытал, сидя сегодня утром в наполовину надетой футболке и нетерпеливо проматывая треки к середине — как делали в старые времена, когда было принято слушать альбомами, — чтобы сначала убедиться, что релиз не говно, а потом уже спокойно наслаждаться каждой песней в отдельности. Уфф! Лиам Г. и его команда не подкачали: 15 по-настоящему мощных — как говорят комментаторы на ютьюбе, «библейских» — какой еще синоним остался? — дорожек, вот. Дорожек! Этот дикий аналоговый шум, бесстыдный перегруз на голосе и гитарах, акцейше скомпрессированное все, как будто на дворе 70-е и звукоинженеры в восторге от восхитительных новых железок, эта акустика словно из диктофонной демки, стопроцентно сыгранная самим Лиамом, вот это все не оставляет мне пространства для лексических маневров. 15 горячих манчестерских дорожек, точка. Ну, не все 15, конечно — некоторые все еще напоминают халявный сонграйтинг времен Beady Eye, когда Лиам думал, что достаточно спеть «голосом девяностых» абсолютно любую строчку, заканчивающуюся таким бендом а ля Леннон на слове «tonight» или «alright», и дело в шляпе, но эти проходные вещи компенсируются настоящими жемчужинами.

For What It’s Worth так хороша, что даже говорить про нее не хочется — это как хвалить шоколадный торт, или, не знаю, обсуждать дизайн компьютеров Apple. Biblical. Bold, Paper Crown, I’ve All I Need, Doesn’t Have to Be That Way — столько шикарного материала на одной пластинке, даже не верится! В Paper Crown я почти чувствую, как он борется с желанием использовать уже изношенные аккорды в той же позиции и не заморачиваться, но потом вдруг такой — НЕТ, усилием воли перемещает легендарную миллионерскую руку на два лада вверх и зажимает баррэ. Бум! И сразу рождается нестандартная, прогрессивная, автоматически любимая и родная во всех дворах Подмосковья мелодия.

Bold на самом деле вообще написал я. Шучу — у меня просто была идея, которая начинается точно так же, и поэтому с первых тактов я сразу подключился к этому лиамовскому запароленному вайфаю, и мгновенно скачал его настроение, прозрачное и меланхоличное, искренне взрослое, но при этом неизлечимо 25-летнее. Стоит ему спеть «It’s alright, it’s alright now», и сразу включается перемотка — не та, которая в плеере, а другая, глобальная, которая отвечает за то, как ты сидишь за партой, как идешь на работу, закупаешься подгузниками и закрываешь кредит — it’s alright, it’s alright now, — и все твои траблы и челленджи внезапно выстраиваются вдоль твоего бесконечного бритпоп-дао, а ты проходишь мимо, нахально задевая их плечом. Only love, only love can break my heart—

И это не просто какой-то «бронебойный рок-н-ролл», «песни-боевики», «power ballads» — тьфу, прям по губам бы надавал щас авторам, которые так говорят! — даже не думайте, это не музыка для «новых старичков», которыми, типа, становятся моднейшие дети поздних 80-х и ранних 90-х (а. к. а. мы), пока миллениалы вступают в половую зрелость. Нет! Вместе с огненным пленочным звучанием этот альбом полон материала, совершенно нетипичного для Oasis. Я бы даже сказал «материала, который Oasis никогда бы не записали», если бы слово «который» не использовалось до этого слишком часто. Например, I’ve All I Need и — конечно же — Doesn’t Have to Be That Way (это одна из моих любимых вещей, если не самая любимая). В общем, полное удовлетворение. Теперь я должен ждать второго брата. Э, ну и, вообще-то, над собственным музоном работать. Но это успеется!

Advertisements

Прошлое

Никогда не задумывался — где твое прошлое?
Где лужи, валенки, высокие горки, талоны,
Твои и ее бесчисленные версии
Где все эти щербинки асфальта, в которые заходила река апрельской грязи,
В которой, в свою очередь, отражались девятиэтажки,
В которых, в свою очередь, тренировались на татами такие же как ты блондинистые букашки
И парни постарше, от которых стоит держаться подальше
Хотя попробуй тут, когда он крепко держит тебя за отворот кимоно
И бросает
 
Планета
Бешено вращается
В пустом клетчатом пространстве
Наполненном для сохранения логики концертом для фортепиано №5 и темной энергией
Которые заставляют все расширяться
Ускоряться
И постепенно отдаляться
Безо всякой цели
Без обязательств
Без регистрации
Без начала
Без точки в конце
Потому что ничто
Это же не точка
 
Пока вихри случайности
Пляшут в твоих волосах и твоей личной замороженной луже
Над которой ты завис закутанный в ну пусть февральской стуже
Ранних 90-х
Поздних 2000-х
Зрелых 10-х
Невозможно определить точнее из-за низкого разрешения
Нашей несовершенной технологии
Но мы постоянно работаем над ее улучшением
И вы можете поддержать нас в нашем кампэйне на кикстартере
 
Так где ты говоришь твое прошлое?
Где вот эта вся мелочишка, эти одноразовые шприцы и бензиновые кольца
На поверхности коричневой воды
В которую ты смотришь тяжелея мокнущим валенком
Большие дяди пишут учебник разворачивают историю так и сяк
Определяют течение событий и задают тренды
Инвестируют тысячи и сотни тысяч
Миллионов разумеется
В течение древнегреческой реки Леты
Но в конечном счете
Все что было
Все пройденные эпохи
Без монтажа и в full HD
Почему-то оказываются сконцентрированы в одной точке
С рюкзачком и нелепым помпоном
Скачущей на неточной шкале любительской машины времени
Где-то между двумя и тремя тысячами
В причудливом вихре
Посередине кофейной чашки
Где смешивается все и ничто

Тот самый

Сейчас проезжаю в трамвае мимо приземистого контрастно белого — как все тут — здания с неприметной вывеской «Ameritech Computer Services Inc.» Хлопаю глазами, глядя на чумазых детей, играющих в неизвестную мне игру у дороги, на дымящего толстым косяком и щурящегося на октябрьское солнце бездомного под пледом, на его лысую подругу, танцующую наркоманский вуду-танец на другой стороне улице у ворот прямоугольной баптистской церкви, на качающиеся под сильным океаническим ветром пальмы, на их длинные тени на белой-перебелой стене дома-мазанки, на бомжа, на детей, и снова на вывеску. Думаю: неужели это тот самый америтех, над которым потели от волнения папа и его шустрый приятель-умелец, стоя у разобранного системного блока нашего первого компьютера в мрачной комнате, полной дерева, книг и ковров, пока я на кухне смотрел по черно-белому телеку, придерживая ручку настройки, «Семейку Флинстоунов»?
 
Неужели это тот самый «Google», которому я доверял свои подростковые комплексы и сокровенные желания, возвышаясь над перешедшим мне по наследству ноутбуком в морозной подмосковной ночи за квадратным окном, проложенным на зиму поролоном? И тот самый «eBay», над которым так громко и свободно ржали, делясь сигаретами из собственных пачек, мои заматеревшие одноклассники-двоечники, и осторожно, чтобы не спровоцировать неудобные вопросы, хихикал я сам, чистый светловолосый юноша в прозрачном мареве пустого школьного двора?
 
Неужели это тот самый «Yahoo!», где я зарегистрировал наш первый семейный почтовый ящик в праздничной обстановке под занавес XX века, пока мама, папа и сестра за спиной весело болтали поверх «Старых песен о главном», подливая себе шампанского и подкладывая оливье, а снаружи взрывались петарды и ползали по тропинкам в снегу подвыпившие группки гопников, наслаждающиеся последними глотками оффлайнового фана?
 
Тот самый ZyXel, шипение которого я слушал, пока тянулась бесконечная минута между разрывом связи и долгожданным «Соединение восстановлено» — слушал и думал только об одном: «А что если она уже вышла из чата, так и не дождавшись меня?» Нет, серьезно — что, вот в этих вот крохотных избушках, разбросанных по крутым холмам, живут программисты, которые делают так, что мое сердце екает при виде красного кружочка с белой циферкой внутри, когда я бессильно лежу на неубранной постели под уползающими в угол окна снежными тучами? Вот здесь, в этой туманной долине, светящейся сквозь забор баскетбольной площадки в цветном гетто, они изобретают фильтры, которые делают твое вроде бы еще не начавшее стареть, просто какое-то осунувшееся лицо немного более привлекательным и как будто бы слегка чуть-чуть артистично изможденным?
 
А вот здесь вундеркинды в майках-гавайках на вырост пишут искусственно интеллектуальные алгоритмы, которые анализируют твой выбор отчаянных хештегов, твою нервную грамматику и твой авторский стиль в подписях к фоткам, помогая пользователям находить интересный именно для них контент в считанные секунды (гораздо быстрее, чем тебе удается добежать от метро до трамвая, а потом от трамвайной остановки до дома, купить и на ходу съесть вредный полукилометровый саб, артистично разбросать ягодки и скорлупки от арахиса вокруг миски со свежим здоровым рецептом для всех, кто хочет #естьвкусно и при этом #выглядетьбезупречно)? А за этой пыльной и заляпанной прозрачной дверью, втиснутой между китайской и мексиканской закусочными, сидят шесть человек, в равной степени ответственных за твое одиночество, твою мокрую и жесткую подушку, лезущие волосы и неплоский живот, а, самое главное, за тот свайп вправо, которым ты так легко и непринужденно смахнула — буквально — два года своей жизни, шкаф платьев, тонны пиццы и миллионы денег в чугунное ведро, с какого-то жесткого перепоя названное словом «отношения».
 
Да-да, вот тут, в апартменте номер 1135 по пустынной улице проблемного нейборхуда, засыпанной мятыми бутылками, обертками от кингсайз шоколадок, сношенными ботинками и бычками, ютятся одиннадцать интернациональных человек — все с дипломами о высшем образовании, как минимум двумя рабочими языками, большими мечтами и ясными целями, а вот за этой вентиляционной решеткой, втиснутый в узенькую комнату вместе болтливым соседом-вонючкой, живет один — слышишь — один! — чувак, который заходил вчера в твой аккаунт из подозрительного места рядом с Сан-Франциско, Калифорния, используя браузер Chrome на Mac, неужели—
 
Да, да, опускаешь ты назойливый телефон с его параноидальной системой безопасности, да, это был я.
 
Я согласен, повторяешь ты вслух, опершись на раковину и глядя в зеркало на свое порядочно размытое, но вроде бы не сильно изменившееся отражение, в это трудно поверить, но это был я. Тот самый.

Новый текст

…а вот представь себе: ты закончил новый текст, выложил на фейс, сделал какао без сахара, закусил печеньку и сидишь ждешь лайков. Приходит чувак по имени Так Таковский и говорит: «Чертовски хорошо написано! Почему я раньше о вас не слышал?» Ни друг, ни друг друзей, ни даже в подписчиках (только что подписался — плюс три уведомления). Откуда он? И еще один коммент: «Нет, правда — вот сейчас перечитываю, и смакую первый абзац—», дальше цитата. Чтобы процитировали, да еще и задали этот лакомый вопрос про почему я раньше — такого двойного топпинга не было уже давно! Если честно, говоришь ты себе, я вообще не припомню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь скармливал такой жирный хот-дог моему голодному эгоцентризму.
 
Пока заходишь в его хронику, чтобы посмотреть, кто это вообще такой, краем глаза замечаешь, как тикает счетчик уведомлений: пять, семь, одиннадцать, — обычно это значит, что перепостил кто-то большой и влиятельный — как старшее поколение говорит, «тысячнег», — реже — что тебя нашел кто-то отчаянный и сумасшедший и принялся жарко лайкать все твои посты за последние пять лет, не читая. В этот раз происходит что-то новенькое. Марина Таковская, жена Така, как ты уже выяснил из его секции «Обо мне», пишет: «Потрясающе!» Эмоджик с цветочком сирени, аккуратный и всего один, то есть, просто чтобы подчеркнуть девочковость, но без избыточных восторгов от новообретенной компьютерной грамотности твоей типичной предпенсионной училки, которым ты почему-то так нравишься. Всегда бесило.
 
Очень выдержанный стиль, комментирует уже, кажется, пятый за последние двадцать минут, незнакомый читатель, читаю по второму кругу и наслаждаюсь отсылками к вот этому посту из прошлого месяца. ШТОА? Ладно — цитаты, но лексический разбор и кросс-референсы? Господи, на долю секунды накреняется высотная атеистическая башня, кропотливо выстроенная тобой на твоем внутреннем русском поле экспериментов, да чем же я это заслужил? Неужели слава?
 
Меня позабавило жонглирование частицей «как бы» — прием, который явно позаимствован у раннего Пелевина (ссылка на скачивание «Омон Ра» в магазине «Литтрест»), пишет (не забывая лайкать) некто Вениамина Мастаковская, то ли подруга, то ли бывшая девушка вышеупомянутого Така Таковского, чей жизненный путь и скупой фотоальбом ты уже успел досконально изучить. Очень хорошо, возможно, немного перегнул со сложносочиненностью, но, учитывая тот факт, что 98% твоих предложений превосходят три строчки на экране стандартного бюджетного ноутбука с разрешением 1280 x 800 пикселей, это можно назвать авторским стилем. Спасибо за прекрасные ощущения, пишет Тамара Оттакова, @Маша Растако Машенька, тебе должно понравиться. Шикарно, Тамарочка, особенно этот пассаж на 168:25: «лебался, стоя у закрытой двери, как бы предвкушая и одновремен» — вот это «как бы», вроде бы лишнее и текстуально нефункциональное, эффективно отсылает к Пелевину начала 90-х (ссылка на скачивание в магазине «Литтрест»). Да, Машенька, это на 78% ранний Пелевин и на 69% зрелый Аксенов, если оценивать длину деепричастных оборотов и частоту словотворчества в динамике за последние четыре года. Вот гистограмма, я построила для тебя. Томочка, спасибо. Поздравляем, процент плагиата в вашем тексте менее 1% — вы можете смело публиковать его в открытых источниках. Круто написано @Ян Ващук! Напишите комментарий «Спасибо», если опыт общения с нашими Благодарными Читателями® был для вас полезным, или просто удалите комментарий, если вы считаете, что он был нерелевантным или оскорбительным.
 
Команда Facebook благодарит всех писателей и блогеров, согласившихся принять участие в тестировании системы Интеллектуальная Аудитория®. Мы относимся с глубоким почтением к вашему труду и понимаем, что автоматически сгенерированные комментарии могут в некоторых случаях звучать грубо, нелогично, или казаться полностью неадекватными. Пожалуйста, помните, что вы общаетесь с искусственным интеллектом, который в данный момент проходит процесс машинного обучения, поэтому такие ошибки неизбежны. Заранее приносим вам свои извинения, если этот опыт оказался для вас негативным. Click here to opt out of testing. С уважением, Литературная команда Facebook.
 
P. S. Текст, кстати, говно.

Долина

Я смотрю на бесконечную гладкую долину
Обозначенную слабыми движущимися точками
Из-за наложений трамваев и пересечений пальм
Время от времени возникают миражи панельной жилплощади
От чужого воздуха сохнет в глотке
Собираешься заговорить, и непонятно, чем
Будущее, которое висело светлячком в углу
И маячило неясной полоской на границах сна
Тут выглядит осязаемым и пугающе большим
Вечнозеленые гарнизонные ели, обогащаясь синим
Погружаются в пучины несовместимого vocabulary
Где продолжают колебаться и слабо люминесцировать
Как древние водоросли на заре твоего личного докембрия
Облака обнаруживают золотистую черствость
Нежную изюминку в туше белой булки
Несущую все твои уцелевшие чувства
Из одного жестокого мира в другой
Каждый час они тут заходят на посадку
Поэтому жилье несколько дешевле как вы могли заметить
Туча сцеживает утренние осадки
В салоне звучат вязкие аплодисменты
Все возникает из пустого пространства
Конденсируется каплей наблюдателя на стекле
Восходит палевым слайтли дифферент солнцем
Над нечетким горизонтом, только что склеенным
Из сизого низа и оранжевого верха
Тонких штопок пришвартованных сухогрузов
Случайного человеческого фейерверка
И безграничной квантовомеханической грусти
Я смотрю на переливчатую как будто полиэтиленовую поверхность залива
С неподвижной рябью и слоями вымершей биоты невидными отсюда
Касаясь подбородком мокрого турника
Вдыхаю внизу выдыхаю вверху
Как учил горластый тренер Нугзар Дангирович
Зимой девяносто седьмого на секции восточных единоборств «Орленок»
В отвоеванном у крыс подвале дома номер десять
Даже не верится что тогда это был тоже я
Летящий со всхлипом через бедро на пыльные маты
Описывающий дугу под лампой дневного света богатой мухами и штукатуринками
Наматывающий быстрые витки вокруг ровно горящей средней муниципальной звезды
Цепляющийся взглядом за виды из разных окон поездов и маршруток в попытке задержаться
Не буквально в дверях перед отъездом в аэропорт
А фигурально в смысле в потоке времени
Издалека больше похожем на студень
Как эти сухогрузы на горизонте
Как эта долина
Как этот океан
Которому совершенно полиэтиленово
Кто там на него смотрит заканчивая последний на сегодня подход
Считая до одного до пяти на английском, а дальше спохватываясь на родном
В шерстяной шапочке трениках и кедах против всей асфальтовой планеты
Я догоняю свое слегка убежавшее вперед изображение
Как это иногда случается при плохом интернете
И складываюсь с ним в один синхронизированный выдох
Солнце проплавляет себе путь в сгущенной облачности
По мере того как меня несет вокруг него вниз головой вместе со всеми международными лентами новостей
На поверхности бухты появляется различимая рябь
Кто-то выходит на балкон дома в проектах
Сухогруз сильно гудит что впрочем никак не отразится на картинке
Открытка для друзей
Перехожу на бег
Движусь вниз по пустынной улице

World Clock

Иногда я заглядываю во вкладку «World Clock» приложения «Часы» на моем телефоне, и смотрю на московское время. Сейчас, например, 4:29 утра. Я развлекаю себя мыслью о том, как мой прозрачный двойник — такой, типа, иммигрантский плейсхолдер, еще не до конца уступивший свою кубатуру новым лицам в Нерезиновой, — как он живет там своей жизнью, смещенной на десять часов в будущее относительно реального меня. Не все ведь знают, где я нахожусь — взять, например, отчаянных людей, упорно номинирующих меня на премию «Писатель года» на портале «Проза.ру» — в их представлении я, вероятно, эдакий разбросанный ночной фрик, которому ни свет ни заря регулярно взбредает в голову сесть за компьютер и опубликовать новый текст.

2:20: все еще онлайн, сидит на фейсе — видимо, постоянной работы нет, потому что непонятно, как после такого сидения вставать на семичасовую электричку, рассуждает мой френд из Питера, добавившийся три года назад и ни разу с тех пор не заговоривший. Теперь уж точно не заговорит — скорее, удалится сам, опасаясь, как бы я не начал ему писать психованные сообщения, угорев в своем ночном одиночестве.

3:34: запостил новый текст. Понятно теперь, над чем он корпел все это время. Вероятно, это один из тех авторов, которые способны одновременно тонуть в пучине мемов и полировать свои собственные посты. Честно — написано хорошо, но в то же время реально ссыкотно ставить лайк — при всей невинности процесса, это все-таки прямое соприкосновение с человеком, фулл контакт, так сказать, и кто знает, как он это воспримет? А что если он из тех задротов, что отслеживают каждое уведомление и считают каждую циферку в красном кружочке? Что если твой лайк для него — единственный друг в непроглядной бутовской мгле, уплывающей за горизонт холодными рядами галогеновых форточек и переполненных парковок? А ну как он начнет мне писать или, не дай бог, проситься в друзья? Может быть, оставить коммент? А-а-а, так комменты закрыты. Бля, все понятно. Хорошо, что не залайкал. Как чувствовал, что он тронутый!

4:00: был онлайн в Контакте. Был онлайн, но ничего не написал, ничего не выложил, и — что самое стремное — ничего не залайкал и не откомментил. То есть, зашел, повисел немного, поделал какие-то свои шизофренические ритуалы, и разлогинился. Маш, мне одной кажется, что это что-то очень нездоровое, обращается к своей подружке моя бывшая из институтских времен, располагаясь на диване с сигаретой и чашкой-термосом из Старбакса. Хочешь, в холодильнике пицца осталась со вчера, бросает она ей между делом, и продолжает, лениво поворачивая голову и лениво же повышая голос, чтобы подружка услышала через стену: стремно же, скажи? Да, согласна, отвечает та с кухни. Я могу понять, говорит моя бывшая, когда чувак заходит ночью в Контакт, чтобы посмотреть на фотки телочки, с которой он спал, типа, заценить, как она живет, с кем встречается, купила ли тачку, нарожала ли детей, но всегда — всегда, поверь мне, Маш — всегда полчаса таких флешбеков обязательно выливаются в два-три, а чаще все десять-пятнадцать беспомощных, жалких лайков. Я называю их бессознательными «зая вернись»-лайками — потому что, по существу, это его раздутое эго говорит: «Какой ты молодец, старик, что бросил эту шалаву, посмотри, во что она превратилась без тебя!», а его задавленный ид в это же самое время жалобно так, сопливо поскуливает: «За-а-ая, вернись! Прости! Я был неправ!» — наивно считая, что никто этого не заметит. Но я-то, Маш, все вижу — не зря я ходила на летний — да ставь сюда прямо, все равно убираться завтра, поджимает ноги под себя, чтобы освободить место для тарелки — на летний интенсив по психологии отношений, да? Ага, активно жуя, кивает подружка, господи, как вкусно все-таки. Ага, кивает бывшая, хоть и вредно. Вот, а этот чувак после ночи в моем альбоме даже лайков не поставил. Так что, я тебе говорю, у него точно не все дома. Это просто сто процентов. Удалю-ка я его вообще к херам.

4:34: опять новый текст. То есть, прикинь, человек с двух ночи до пяти утра настрочил два поста, написанных, вот честно, в такой манере, что только слепой не увидит запущенных неврозов из раннего детства, и оба о том, как, типа, он разрывается между Москвой и Калифорнией, типа, не может решить, к чему же его сердце лежит, вот эта вся уезжантская дребедень с бесконечными хипстицизами и переключениями раскладки. Это как, ок, ты считаешь, показывает мою хронику на своем телефоне один из моих бывших коллег своей жене, лежащей рядом с ним на мятой субботней постельке теплым осенним утречком, под светлеющим сталинским потолком, за колышущейся икейной занавеской, безжалостно изодранной котом, под голубеющими индустриальными небесами, под разгоняющимися государственными облаками, международными озоновыми дырочками и ничейными кусками ракетной обшивки, медленно вращающимися в жестких солнечных лучах на замусоренной земной орбите.

— Зай, так он вроде в Америку уехал. Может он там живет, так у него и часы тогда, значит, на день спешат. Или отстают. Или нет, как, получается? — она начинает загибать пальцы, пытаясь считать еще пока непонятно какие единицы, но потягивается в зевке и оставляет.

— Да какое в Америку, — хмыкает коллега, закладывая руку за голову. — Посмотри на его юзерпик. По нему же сразу видно все. Ребята с такими лицами никогда никуда не уезжают. Они вечно мыкаются по съемным хрущевкам, ходят по хипстерским кафешкам, просирают деньги и здоровье на свой псевдобогемный стиль жизни, и вечно ноют о том, как им тут тяжело. Еще бы, блин, с таким распорядком дня я вообще удивляюсь, как он до сих пор передвигается.

— Вообще да, ты прав, — скептически скосив уголок рта, соглашается жена, и инстинктивно придвигается к моему коллеге под одеялом, как бы ища защиты от бледного хипстера, разрушающего свою жизнь и, очевидно, угрожающего жизням других людей, которые, вообще-то, пытались его спасти.

— Давай, — кивает она, становясь рядом с ним и кладя руку ему на плечо. — Мы сделали все, что было в наших силах.

— Прости, братан, — бросает мой коллега, отпуская мышь от посеревшей кнопки «Friends».

— Пока, зайчик, — посылает моей фотографии воздушный поцелуй моя бывшая, похорошевшая, постройневшая и сильно продвинувшаяся в русской грамматике за последние пять лет.

— Не обессудь, старина, — жмет на «Unfollow» давний подписчик из Питера, отворачиваясь от монитора, чтобы не видеть сухого уведомления «Вы отписаны от Яна Ващука».

— Сорян, — просто говорит случайный читатель на «Прозе.ру». — Мне моих собственных тараканов хватает.

— You got some change brother? — спрашивает меня отдыхающий в теньке бомж на углу Third и Hudson.

— Sorry, no change, — честно отвечаю я. Хипстеры не носят мелочи в карманах своих супер-скинни джинсов.

— All good, brother, all good, — весело трясет бородой бомж. — Have a good day!

— Word, — отвечаю на приобретенном диалекте цветного гетто, и утопываю вверх по холму к своему дрожащему в горячем воздухе и омываемому бытовым мусором дому.

— Хорошо как, да? — потягивается незнакомый московский хипстер, выходя из позы горы рядом с залитой мягким светом барной стойкой в крохотной студии в переулках Пушки. — А кто это?

— Ян Ващук какой-то, — отвечает с кровати непричесанная чучундра, всегда такая милая по утрам, в ней есть что-то неуловимо американское. — Случайно вот в ленте попался.

— Прикол! Ну-ка покажи фот—

Дурная привычка

У меня есть один приятель — бывший однокурсник, толковый парень из Обнинска — светлая челочка, открытое лицо, подтянутая фигура, не урод — все данные для отличной карьеры в среде московского топ-менеджмента, но есть одна дурная привычка, которую он подцепил еще в общаге от студентов из Мьянмы, очарованных богатством и гибкостью русского мата, и от которой он уже много лет тщетно пытается избавиться.

Каждый раз, когда он выходит с блестяще проведенного собеседования или прощается в просторном холле офисного здания класса «А+» с миловидной секретаршей крупной иностранной компании или многообещающего интернационального диджитал-стартапа (по случайному совпадению, как правило, третьей или четвертой в #топ100девушек русского инстаграма — и то исключительно по причине того, что первые две позиции куплены и проплачены вперед на 260 лет двумя конкурирующими чеченскими кланами для их ротирующихся наложниц), каждый раз, когда его ухоженная рука с аккуратным, ненавязчивым, неброским, в меру строгим и совершенно не роскошным, но — кто знает, тот поймет — моментально идентифицируемым любым хоть сколько-нибудь разбирающимся в мужских аксессуарах человеком как атрибут успешного бизнесмена наручным хронометром, накрываемым, но не скрываемым полностью рукавом сшитого по индивидуальной мерке пиджака — подобно тому, как изумрудная мальдивская волна накрывает, но не скрывает полностью гладкие ноги твоей партнерши, на которых после сверхдорогой лазерной эпиляции никогда больше не будут расти ни волосы, ни волоски, ни даже пушок — каждый раз, когда его мощная ладонь с уверенным хватом, помнящим и рифленый гриф штанги в элитном фитнесе на Остоженке, и идеальные округлости новых спутниц высокой жизни, и приятную туговатость руля в охотничьем джипе, ложится в другую такую же мощную, солидную, спокойную и ничуть не шершавую, открытую инновациям и вливаниям иностранного капитала, а также — в перспективе — дружеским партиям в гольф на частном загородном поле «Пушкинские лунки», и — кто знает — может быть, практически родственному выпиванию на свадьбе молодых и таких же ослепительно безукоризненных, как родители, золотых детей будущего, подходящую, словно ключ к замку, не влажную и не шкрябистую, самую что ни на есть человеческую — потому что если человек — венец эволюции, то что есть венец человечества? — несомненно, успешный и богатый человек, широко улыбающийся другому точно такому же, выходящему из дубового кабинета на фоне мраморных барельефов, в окружении медных канделябров, в умеренном тепле и мерном амбиансе, сдержанном модерне, тихом центре, деловом формате, протягивая руку, говоря: «Было очень…» — всякий раз, когда реактивный самолет карьеры моего институтского приятеля поднимается до этой точки, где все пассажиры, включая самого сэра Ричарда Бренсона, испытывают легкий экстаз и чувство невесомости, у моего несчастного однокурсника отнимаются руки и ноги, надуваются щеки, выпучиваются глаза, рассыпаются волосы, летят к лицу не успевающие руки, и на весь холл, руша едва возведенные хрупкие леса репутации, разрывая только-только налаженные полезные связи и затаптывая, подобно табуну краснознаменных коней, еще не взошедшие семена большой дворянской дружбы, раздается предательское: «ААААА-ПЧ-ХУЙ!!!!»